Громов. Хозяин теней. 8 - Екатерина Насута

Он кивнул и поднялся, даже несколько поспешно.

— Вы ведь повторите свою историю? Если в том будет нужда?

— Конечно! — сказал я, вперившись взглядом. — Для родной школы — что угодно!

Евгений Васильевич кивнул и так же пафосно ответил:

— Нисколько в вас не сомневался.

И вышел.

За ним следом вышел и Георгий Константинович

— Сав, — тихо спросил Метелька, глянув на дверь. — А что это было?

Ответить я не успел, потому что дверь открылась, пропуская Георгия Константиновича. Так, а он что забыл? Взгляд мрачный, недовольный. И улыбку вымучивать не стал.

— Евгений Васильевич забыл передать, — Метельке протянули красивую корзинку с ленточкой. — Гостинцы. Чтобы выздоровление ваше прошло быстрее…

— Спасибо, — корзинку Метелька принял.

— Но… — Георгий Константинович оглянулся на дверь и тихо произнёс: — Не стоит спешить. И да, Савелий. Я рад, что вы проявили такое, не свойственное возрасту, понимание ситуации… и поверьте, мы этого не забудем.

И ушёл.

Ну да, прям как в мультике.

Мы тебя никогда не забудем. Мы тебя никогда не оставим. И звучит, главное, полновесной угрозой.

— Сав? — Метелька сунул нос в корзинку. — О! Кулич! Будешь?

— Буду, — я сел на кровати и потянулся. Тьму выслал за дверь, чтобы проводила дорогих гостей. А ну как у них опять появится желание вернуться?

Но нет…

Уходят.

Вон на крыльце встали.

— Запретить, — донеслось нервическое. — Евгений Васильевич, я понимаю, что вы пытаетесь поддерживать традиции школы, что, несомненно, достойно всяческого уважения. Однако в нынешних тревожных обстоятельствах следует…

— Помилуйте, — директор перебил Георгия Константиновича. — Я и без вас знаю, что именно следует делать в нынешних обстоятельствах. Вы же слышали, что сказали мальчики. Имел место несчастный случай. Увы, не первый и не последний. Слышали, может, три дня тому на суконной фабрике прорыв случился? А до того на торжище. Жертвы были. Синод разослал предупреждения. А жандармерия — особый циркуляр. Предупреждение. О дестабилизации общего энергетического фона столицы. Из-за кладбища…

— Евгений Васильевич, — голос Георгия Константиновича был тих. — Вы же понимаете, что дело не в кладбище. Это эксперименты. Незаконные эксперименты, к которым он привлекал учеников. И с вашего, заметьте, одобрения. Чудо, что никто не пострадал.

— Эразм не делал ничего, что могло повредить здоровью. Напротив, если бы его работа увенчалась успехом, это был бы прорыв! Представьте, наши ученики получают не только знания, но и возможность укрепить, развить собственный дар…

— Теория. Опасная теория, — Георгий Константинович заложил руки за спину. — А каковы последствия этого… развития? Да, может, дар усилится, но какой ценой? А если срыв? Или дестабилизация? Или и вовсе… хватает всякого. Вам ли не знать, насколько могут быть опасны подобные опыты. Тем паче речь идёт о детях!

— Вы чересчур осторожны, — директор произнёс это с явным недовольством.

И Георгий Константинович отвернулся, явно сдерживаясь, чтобы не ответить. Он готов был сказать, что-то резкое, злое, но сдержался.

— В любом случае, — Евгений Васильевич произнёс это жёстче, — дальнейший разговор напрочь беспредметен. До опытов на детях дело не дошло. И не дойдёт. Машина уничтожена, Эразм Иннокентьевич заболел…

Он поморщился.

— До чего не вовремя…

И продолжил:

— А нам предстоит заседание Попечительского совета. И что-то с флигелем решить, с жандармами… вот до чего же не вовремя всё. До чего же… к слову, Георгий Константинович, помнится, вы говорили о необходимости ремонта в некоторых классах. Не получится его присовокупить…

Дальше я слушать не стал.

Глава 31

Глава 31

Из самых достоверных источников нам передают, что среди руководящих сфер существует искреннее желание положить конец всем рассказам и пересудам по делу Азефа, и представители правительства не думают отрицать факта, что Азеф был агентом охранного отделения, вместе с тем будет высказано совершенно определенно, что никогда ни один из министров внутренних дел и ни один директор департамента не знали о том, что Азеф одновременно подготовлял какие-либо террористические акты и что с ведома этих лиц такие акты не могли бы быть предприняты. [1]

Известия

В корзине помимо куличей и пряников, которые Метелька выложил на стол, нашлись и книги.

— «Учебная книга русской словесности»[2], — прочитал он бодро. И вытащил вторую. — Ага, а тут «Русская хрестоматия». Ты что читать будешь?

— Я? Ничего не буду, — я сел в кровати и потянулся. — А где все?

— Ну… Орлов с Демидовым домой поехали. К Демидовым. Меня звали, но я лучше с тобой, а то чуть уеду, а ты куда-то да вляпаешься.

Книжки Метелька тоже на стол выложил, потеснив куличи.

— Извини, я не нарочно.

— Понимаю. Просто… ну как-то так, — он пожал плечами. — О, тетрадки. И учебник…

Заботливое у нас начальство.

— По арифметике. Слушай, так чего они хотели? А то я так и не понял.

— Задницу свою прикрыть, — сказал я, широко зевнув. — Взрыв в школе — это ж скандал. А тут и взрыв, и прорыв, и эксперименты. Да будь они хоть десять раз безопасными, но если кто узнает, что в гимназии на детях опыты ставили… кто поверит, что безопасные? И присочинят, и переврут. И вообще…

— Ну да. Пожалуй, что…

— И приходили выяснить, не увидели ли мы там чего-нибудь этакого, ненужного. И не намерены ли жаловаться. И вообще, что мы видели, что поняли, как будем себя держать.

— А… ну так-то да, — Метелька подвинул куличи и на книги поглядел печально. — Ты там же ж не будешь ничего говорить? Ну… так-то школа ж хорошая.

— Скажи ещё, что учиться нравится.

— Да не особо-то, но… я ж не дурак. Я понимаю, что учёному в жизни всяко легче. Да и с тобой-то подле… ну ты учёный, а я что? Баран бараном? И тебя позорить? Нехорошо.

Он покачал головой.

Своеобразная логика, и мотивация тоже, но она хотя бы понятна.

— У нас-то к батюшке ходили, — протянул Метелька. — Буквы учить. Он, когда тверезый, хороший. Всех пускал. Даже девок. Говорил, что грамотная жена любому сгодится. И овец посчитает, и подати, и вовсе…

Метелька вздохнул. И добавил:

— Правда, когда с перепою, то мог и за чуб оттаскать, и кинуть чем… но