Громов. Хозяин теней. 8 - Екатерина Насута

— Другое дело, если речь идёт о такой вот мелочи, — я указал на треклятый листок.

— Именно. Ни одно поисковое заклятье не отреагирует. Это как… не знаю, тот самый сглаз деревенской ведьмы. Дар от такого защищает отменно. В смысле, от сглаза… а вот маяк устроен иначе. Он пиявкой присасывается к энергетическому телу, пробираясь сквозь защиту. И потом обживается, по мере развертывания проклятья подчиняя себе её. Кстати, тут ещё один момент.

Ещё?

Я уже и так впечатлился по самое не могу.

— Смертельные проклятья, безусловно, крайне опасны, однако хороший специалист может справиться с большинством из них. По-настоящему неснимаемых единицы. Однако успех во многом зависит от того, как скоро к этому специалисту обратиться. И вот прямое проклятье всё одно так или иначе, но себя проявит. А вот такое… оно будет постепенно ослаблять человека, подтачивать его. И когда раскроется в полную силу, спасать будет уже поздно.

Понятно.

В общем, даже гордость за себя такого уникального взяла. Одно дело ножом в подворотне пырнуть, по-простому, и совсем другое — проклятье хитровымудренное, сложного устройства. Аристократично. Прилично. И помогает ощутить собственную значимость. Небось, такие создать непросто.

— Кстати… — Шувалов перехватил меня за руку и поднял, поднёс к носу. — Метелька, а ты лист трогал?

— Ага.

— Руку.

— Только чур не облизывать, — Метелька протянул свою. Димка глянул на него возмущённо, но отвечать не стал. Понюхал, почесал нос и сказал:

— На тебя, Сав, делали.

— Точно?

— Трогали вы оба, а оно в тебе сидит.

Твою же ж…

— Спокойно. Отец его легко вытащит.

— А ты?

— Извини, — Димка покачал головой. — Не рискну. Теорию я знаю, но… я к тебе всё-таки привязался. И потому не хочу экспериментировать.

Звучало это почти признанием в любви.

— А когда он освободится-то? — я потрогал рёбра. Прислушался. Нет, никаких в себе глобальных изменений.

— Думаю, весьма скоро. Дела Синода важны, но дела рода — важнее.

Ну да, книга.

— Ты не переживай. Это пока маяк. Вреда особого нет… он как клещ.

— Ненавижу клещей! И блох, — добавил я на всякий случай. — И вообще паразитов… значит, ночью не загнусь?

— Нет. Ни сегодня, ни завтра. Даже если вдруг соберешь все остальные части, ему понадобится время на самовосстановление. Так что не переживай. Разберемся.

[1] Евно Азеф (1869–1918) с 1893 года работал на охранку, внедряясь в ряды эсеров. С 1903 года возглавлял Боевую организацию эсеров, будучи самым высокооплачиваемым агентом полиции (получал до 1 тыс. руб. в месяц). Чтобы сохранить доверие эсеров, Азеф способствовал громким убийствам, а чтобы оправдаться перед полицией — срывал другие покушения. Таким образом он фактически работал на обе стороны. В 1908 году Владимир Бурцев, заподозрив Азефа, начал расследование. Результаты его с одной стороны вызвали кризис и раскол в партии эсеров, с другой — громкий скандал в правительстве.

[2] Долгое время в школах Российской Империи не существовало единой программы по литературе. Каждый педагог выбирал книги по собственному вкусу. Но в 1819-м писатель, журналист и преподаватель Николай Иванович Греч издал одну из первых хрестоматий — «Учебную книгу российской словесности». В 1843 году на смену ей пришла «Русская хрестоматия» в двух томах, составленная молодым преподавателем словесности Алексеем Дмитриевичем Галаховым по образцу французских пособий. Он переработал книгу Н. И. Греча, исключив из неё большую часть текстов 18 века, и добавив произведения современных ему авторов. В «Хрестоматию» вошли более 400 различных сочинений, многие из которых и по сей день остались в школьной программе.

Глава 32

Глава 32

Димка ошибся, причём дважды. Во-первых, в том, что проклятье должно было меня убить. Во-вторых, в том, что у нас было время.

Времени не было.

Но как всегда, я понял это слишком поздно.

Главное, сам я совершенно не ощущал этой погани. Не буду врать, что Димке не поверил. Поверил. Однако всё одно как бы и не до конца. Не всерьёз. Так что то и дело прислушивался к себе, пытаясь понять, где же она прячется.

Не понимал.

Не было её.

А день шёл своим чередом. Обед. Осмотр Николая. Какой-то слишком уж долгий и пристальный. Меня крутили и вертели, ощупывали, давили под рёбра, заглядывали в рот и глаза, пропускали волны целительской энергии, от которой становилось щекотно. Словно Николя тоже подозревал, что неладное, чувствовал нечто, ускользающее от его внимания, и силился поймать, но не мог. Беспокойство его передалось Татьяне, которая вдруг сделалась суетливой. Метелька, которому я строго-настрого велел ничего не говорить сестрице, наоборот стал молчалив и задумчив. После обеда забрался с книжкой на подоконник, сидел, читая старательно, с высунутым языком и пальцем, который скользил по строкам, не давая сбиться. Однако соскальзывал, Метелька сбивался и поворачивался ко мне, словно проверяя, живой ли я.

Живой.

Сижу. Жую булку. Думаю обо всём и сразу, но при том мысли ленивые, бестолковые.

Карп Евстратович, значит, отбыл сразу после разговора.

Мишка с Тимохой тоже, ещё вчера. И не позвонили. И от Еремея новостей не было. И это всё заставляло сестрицу, которая, осознав, что не способна и дальше находиться в одиночестве, пришла к нам, хмуриться и повторять:

— Всё будет хорошо.

Птаха, которая устроилась на её плече, вздыбливала перья и ухала, соглашаясь, а потом прихватывала клювом ухо, вроде как внимание отвлекая. И Татьяна отвлекалась. Ненадолго.

А потом снова хмурилась.

И это, честно, действовало на нервы куда сильнее проклятья. Подумаешь, проклятье. Пока ведь не помираю. И когда она очередной раз повторила, что всё будет хорошо, я не выдержал.

— Тань, а Тань, может, помочь чего?

— Помочь? — она вздрогнула и отвела взгляд от окна. — Чем?

— Не знаю. Пилюли разложить. Бинты скатать или там нарезать. Не так и важно. Главное, чтоб не сложно и руками. А то у меня башка от вчерашнего пухнет.

— Ага, — поддержал Метелька и книгу закрыл, палец меж страниц сунув. — Нам тут вона написать велено. Это… сочинение.

Чтоб. И вправду задали. А я забыл.

— О чём? — Татьяна погладила Птаху по клюву.

— Ну… про то, кем я себя вижу в будущем и какие науки надобно постичь, чтобы приносить пользу роду и отечеству.

Метелька тяжко вздохнул.

— Я