Громов. Хозяин теней. 8 - Екатерина Насута

тут все разумели, что ежели на рожон не лезть, то и ладно будет. В соседней вёске так немца наняли, от всего обчества. Так он розгами сёк. Чуть что не так, то скоренько на лавку и по заднице голой. А иные, я слыхал, на горох ставят, а то и вовсе плёткой отходить могут. Не, у нас то даже не матерятся.

— Не закроют, — пообещал я, к слову, вполне искренне. — Сдаётся мне, что даже если б там и взаправду бомба была, школу не позволили бы закрыть.

Слишком многое на ней завязано.

— О! А тут записочка…

— Где? — я протянул руку, и Метелька подал книгу, меж желтоватых страниц которой выглядывал белый уголок.

Тоненький листок бумаги сам собой выскользнул в ладонь, разворачиваясь.

И…

— Чего там? — поинтересовался Метелька.

— Ничего, — я перевернул листок.

Чистый.

Обычный такой. Почти. Не тетрадный. Бумага плотная, белая. Пахнет… лилиями. Очень и очень слабо, но ощутимо. И запах этот заставил меня поморщиться.

— Николя. Зови. Срочно, — я отложил листок и понюхал собственные пальцы.

Метелька, не став переспрашивать, опрометью бросился из палаты.

Спокойно.

Запах… может, примерещилось? Но лилиями воняло и от пальцев.

Яд?

Логичнее куличи отравить. А листок в книге… хотя, может, саму книгу?

Я огляделся, стянул с подушки наволочку и обернул пальцы. Вот так. И книгу взял, ту самую «Русскую словесность». Понюхал. Нет, здесь запах лилий совсем слабый.

Вот будет потеха, если окажется, что кто-то собирался письмо написать и сбрызнул бумагу любимыми духами.

— Савелий⁈ — Николя вбежал, запыхавшись. — Что тут…

— Извините, я не хотел напугать, но… есть ощущение, что с этой вот бумажкой, — я попытался подцепить листок за край. — Всё непросто. От неё пахнет смертью. И я сейчас буквально говорю.

— Не трогай.

— Но могу ошибаться. Я просто… у смерти есть запах. Это не образ, а такой вот вполне конкретный запах.

— Понимаю, — Николя кивнул. — Как ты себя чувствуешь?

— Нормально. Тени тоже спокойны. Наверное, если бы что-то и вправду не так, они бы услышали. Но они спокойны.

А я панику развожу.

Стыдно, Громов.

— Это ещё ни о чём не говорит, — Николя подошел и склонился над бумажкой. Пальцы сложил щёпотью и потянул. Между отдельными пролегли тончайшие зеленые ниточки. И они потянулись к бумажке, коснулись и оплели её.

А потом распались.

— И? — спросил Метелька, выглянув из-за плеча Николя. — Отравлена?

— Нет. Определённо, нет. В бумаге и на её поверхности нет ядов. Да и в целом посторонних веществ. Но… — Николя взял его за уголок и поднёс к носу, сделал глубокий вдох. — Но запах смерти, как вы изволили выразиться, присутствует. И да, он совершенно особый, ни с чем не спутаешь.

То есть, мне не примерещилось.

— Впрочем, объяснение может быть простым. Она лежала там, где умер человек. Иногда вещи цепляют на себя всякое.

М-да. Всё-таки паранойя, она такая.

— Но вы правильно поступили, — листок Николя положил на подоконник. — Лучше уж ошибиться, чем…

Он не стал договаривать.

А оно и не надо. И без слов понятно, что если у вас паранойя, то это ещё не значит, что за вами не следят.

— Однако, раз уж я тут, позвольте, я вас осмотрю…

И вот не откажешь. Но мне не жалко. Пусть смотрит. Да и Татьяне оно спокойней.

— А что с Эразмом Иннокентьевичем? У него и вправду нервный срыв?

— Не совсем. Он, конечно, испытал сильные эмоции, но не настолько, чтобы они повредили здоровью. Скорее уж Алексей Михайлович проявил живейший интерес и к опытам, и к машине. И предложил задержать пациента, пока он определит, где Эразм Иннокентьевич продолжит работу. Если всё так, как он говорит…

Николя умудрялся рассказывать и крутить меня, ощупывать, заглядывать в глаза и уши.

— То его открытие многое изменит. Это тоже революция. Тихая. И хотелось бы, чтобы таковой осталась…

— Понял.

Не дурак.

— Вот и отлично. Что ж, Савелий, вынужден признать, что вы совершенно здоровы. Но ваша сестра настоятельно просила никуда не уходить до её возвращения. А потому предлагаю вам навестить вашего приятеля Шувалова и с ним наведаться в столовую. Сегодня, помнится, борщ обещали.

Борщ? Борщ — это аргумент.

У дверей я оглянулся. Листок лежал на кровати. Нет… как-то неспокойно мне, что ли. А главное, и понять, в чём дело, не могу.

— Тьма, — я осторожно коснулся тени. — Пригляди, а?

А то мало ли что.

Ничего.

Лист лежал. Тьма окружила его кольцом, то ли охраняя, то ли чтобы приглядывать было удобней. Её поверхность подрагивала, но и только. Разве что запах лилий сделался ярче. А это неправильно.

— Дим? — раз Шувалов пришёл с нами, я решил и его припрячь. — Глянешь? Только чур руками не трогать. Не нравится мне он.

— Чем?

— Мне от него лилиями воняет. А мне лилиями воняет, когда или кто-то умер, или собирается. Николя сказал, что яда нет. И вообще ничего такого не почувствовал.

— Ясно. Зевс?

Зверюга, протиснувшаяся в палату бочком, уставилась на хозяина, потом на Тьму, и заворчала. Тьму я потянул к себе, хотя ей это не понравилось.

Умертвие подошло к листку и ткнулось носом. Вдохнуло. Вот у него дышать-то нечем, а оно всё одно! Рёбра растянулись, пасть приоткрылась. И я прямо слышу, как воздух в лёгкие несуществующие входит и из них же выходит.

— Ага, — сказал Шувалов. — Понятно.

— Что понятно?

— Интересная штуковина, — он присел рядом и провёл ладонью над листочком. — Что ты знаешь о проклятьях?

— Ну… — я поглядел на Метельку. — Знаю, что они есть.

— Ага, — подтвердил Метелька. — Мне бабка рассказывала. В соседней деревне ведьма одна жила. Такая прям страсть. Совсем людям житья не давала. Бывало выйдет, станет у забора и глядит. Пройдёшь мимо и всё, проклятый.

— Ерунда какая, — Шувалов наклонился ближе к листочку. — Так не бывает, чтобы взглядом проклинать.

— Бывает! Бабкина мамка про неё сказывала. Что, мол, ежели она фигу в спину скрутит, то к вечеру чирьями весь покроешься. А коль в след сплюнет, то волосья полезут. Люди терпели, терпели, а потом собрались и погнали из села. Хотели камнями бить, но батюшка не позволил.

— М-да, — Шувалов только