Громов. Хозяин теней. 8 - Екатерина Насута

Вести столицы

— Сав, а Сав… — меня трясли за ногу, за левую. Я дёрнулся, но избавиться от цепких пальцев Метельки оказалось не так и просто. — Сав, просыпайся. К нам директор.

Какой директор?

Откуда тут директор? И вообще, просыпаться было тяжело.

Вчера мы ещё пытались говорить.

И добавляли на доску, что имена, что факты.

Ту девушку-целительницу, с железной дороги, черты лица которой стерлись из памяти. И имя тоже исчезло, хотя я честно пытался. И Метелька вспоминал, как же её звали-то.

Целитель Шуваловых. И Демидовский туда же с очаровательной сиделкой.

Роберт, чтоб его… и девушки из подвала. Одоецкая. И дед её, которого я почему-то считал Одоецким, а он Вяземский. Хотя разница не так и видна.

Каравайцев и его машина.

Эразм Иннокентьевич и его машина. Оба этих имени никуда особо не вписывались, но тоже были частью мозаики. Просто с неопределенным местом.

Революционеры и их артефакты, смертельно опасные, пропитанные силой иного мира. Их куда приставить? Как?

Вот.

А когда мысли стали совсем вязкими, я уснул. Кажется, там в подвале и уснул. И потом помню сквозь сон, что меня несут. Тимоха? Точно. Идёт неспешно и о чём-то переговаривался с Мишкой.

А о чём?

— Сав, ну не дури. Проведать пришли. Пострадавших. Так что вид прими соответствующий, — на лицо шлёпнулась влажная тряпка.

— Чего…

— Умыться надо. Пока директор в палате у Шувалова. Спрашивает про самочувствие. И не один пришёл, с Георгием Константиновичем.

Чтоб, вот не те люди, которых я хотел бы видеть с утра.

— Вот, давай левый глазик открывайся, правый… — Метелька елозил тряпкой по лицу.

— А ты почему не в школе-то? — отбиваться получалось плохо.

— Так занятия отменили. Там расследуют. Происшествие.

— А, — тряпку я всё-таки отобрал, лицо протёр и не сдержал зевок. — Между прочим, больным полезен сон!

— Так то больным. А ты, когда спишь, на больного, уж извини, никак не тянешь. Больные и раненые не храпят!

— Я не храплю! — возмутился я и сел в кровати. Заскрипел матрац, провис. И Метелька тут же сунул под спину подушку.

— Слушай, — на свежую голову я вдруг сообразил, что мне вчера целый вечер покоя не давало. — А где Еремей-то?

А то у нас взрывы там, завалы и совет в подвале, на котором ему было, что сказать. Он же не появился.

— Уехал, — сказал Метелька, убирая тряпку, в которой угадывалось полотенце, на подоконник.

— Куда?

Даже обидно. Воспитанники чуть не померли в очередной раз, а он уехал! Мог бы хоть слово сказать. Поддержать морально.

Хотя он скорее бы физически затрещину отвесил, глубоко поддерживающую.

— Позавчера ещё. Его кто-то из старых приятелей нашёл… точнее он нашёл. Он давно уже весточку кинул. Про Воротынцева. Того, который в подвале… ну, умер.

Умер. Да, правильный термин.

— Он же с Сургатом связан был крепко. Вот. И не только с ним. Вернее Сургат связан с другими людьми. И если живой, то и связи живые. Еремей и подумал, что, может, есть кто-то, кто слышал там или видел.

Или мимо пробегал.

Логично, однако.

— Ну и весточка пришла от знакомого старого.

Мне этот поворот уже не нравится.

— Он это тебе сказал?

— Мишке. А Мишка мне и Тимохе, когда тот спросил. Ты спал, извини. Мишка и так сказал, потому что беспокоится. Он же собирался туда и обратно, а тут вот подзадержался что-то.

Мишка беспокоится, а я вот, выходит, что и нет. С глаз долой — из сердца вон? Так, что ли? И Еремей молодец. Мог бы сказать. И вовсе, какого он один отправился?

— Он вчера звонил. По тому номеру, ну, помнишь, ты придумал?

Я дотянулся до полотенца, выжал его и приложил ко лбу. Голова ныла. Всё-таки тяжкое это дело — заговоры устраивать. Ну и разгребать их ничуть не легче. Ещё немного и мозги точно через уши полезут.

— Та потаскуха…

И снова имя выпало из памяти. Случайный человек ведь.

— Она. Так просил передать, что есть кой-чего, но проверить надобно.

— Вот взрослый же человек, а полез…

Договорить я не успел, потому что Тьма внутри заворочалась. Ага, стало быть, болезного Шувалова проведали и наш черед настал.

Нет, Еремей — гад.

Ведь опасно же. Очень. Мог бы и Тимоху взять, чтоб приглядел. Он бы не стал соваться близко, а Бучу, чай, никто б и не увидел. Я понимаю, что у него знакомцев хватает, и что авторитет у него имелся, и что те люди не стали бы говорить с чужаком.

Не так, как со своим.

Но всё одно, лезть в одиночку — это… это глупость. Подростковая.

Там… — Метелька покосился на дверь и торопливо поправил одеяло. — Выражение лица сделай нормальное.

— Это какое?

— Не такое, как сейчас. Несчастное. Как у сиротки.

— Сам ты сиротка…

Одеяло я подтянул и откинулся на подушку, а Метелька присел рядом.

— Там твой старый знакомец, который с телефоном всё обустроил, про тебя спрашивал. Хотел, как у тебя минутка выдастся, поговорить. Вот, я и передал, чтоб сюда заглянул. Что? Николай Степаныч тебя сегодня не выпишет. Он сам сказал. И Шувалова не выпишет. Ему старший звонил и велел тут держать. Ну и тебя тоже…

Скрипнули доски.

И дверь распахнулась, обрывая разговор.

— Доброго дня, молодые люди, — Евгений Васильевич изобразил улыбку. А я подумал, что во всей гимназии директор — самая подозрительная личность. Стоит выше всех, обо всём знает, ко всему имеет доступ.

И вообще, у меня паранойя.

От тяжелых условий бытия.

— Доброго, — Метелька вскочил. И я попытался, на что Евгений Васильевич торопливо замахал руками.

— Лежите, лежите, молодой человек… как ваше самочувствие?

— Ничего. Нормально. Только голова болит, — сказал я, между прочим, чистую правду. — Но я готов вернуться к учёбе.

А вот тут уже совсем даже не правда, но это ж мелочи.

Евгений Васильевич покивал головой и обернулся на Георгия Константиновича, который держался за спиной, мрачен и явно недоволен происходящим.

— Учебное рвение — это хорошо. Но и о здоровье стоит побеспокоиться. А потому будем рады вас видеть в гимназии, — сказал Евгений Васильевич, правда, как-то не очень радостно, будто в чём-то заподозрив. — Но не раньше, чем это разрешит целитель.

— Конечно, — я кивнул,