Не тот Хагрид - Алексей Савчук

прошло со временем. Или, вернее, не прошло, а интегрировалось. Природные фильтры, отсекающие излишний раздражитель, заработали в полную силу. Слух остался чуть лучше, чем был до ритуала, но перестал быть проблемой. Стал просто новой нормой, к которой привык настолько, что уже не замечал разницы.

Ещё одно изменение проявилось случайно. Проснулся ночью от жажды, потянулся за чашкой с водой, которая стояла на тумбочке. Не зажигал магическую свечу, как обычно делал. Просто встал, пошёл к столу за кувшином. Налил воду, выпил, вернулся в кровать. И только тогда осознал — видел всё это.

Не чётко, не так ясно, как при свете. Цвета не различались, всё было серым, размытым по краям. Но формы были ясны. Стол, стулья, полки с книгами, дверь, окна — я различал каждый предмет, мог передвигаться, не врезаясь, не спотыкаясь.

Проверил специально следующей ночью. Погасил свечу заранее, дождался полной темноты. Ходил по комнате, брал предметы, клал обратно. Эксперимент удался. Ночное зрение работало.

Это было не то ночное зрение, которое можно увидеть в приборах ночного видения, где всё светится зелёным и различимо с хорошей чёткостью. И уж точно не уровень зелья Кошки из мира Ведьмака, способной различать мельчайшие детали в кромешной тьме. Скорее, это было похоже на то, как если бы в глаза закапали специальные капли, расширяющие зрачки и увеличивающие светочувствительность. Контуры предметов стали более контрастными, чёткими на фоне серой темноты. Углы мебели выделялись резче, границы между стеной и дверью читались легче. Можно было различить, где стоит стул, а где стол, не натыкаясь на них в потёмках.

Полезно это было в первую очередь для практических целей. Ночью, если просыпался от жажды или нужды, мог дойти до кувшина с водой или до уборной, не зажигая свечу, не рискуя споткнуться о порог или удариться о край стола в темноте. Не нужно было будить отца светом, который пробивался под дверью его комнаты и мог разбудить, особенно в те ночи, когда Роберт спал чутко, беспокоясь о моём состоянии после ритуала. Не нужно было тратить время на поиски светильника, на розжиг фитиля, на ожидание, пока глаза привыкнут к внезапному свету, который режет после сна. Просто встал, прошёл, сделал дело, вернулся. Быстро, тихо, эффективно.

Со временем и это обострение притупилось. Через месяц заметил, что видеть в темноте стало чуть труднее, чем в первые дни после возвращения. Контрастность снизилась, чёткость уменьшилась. Но всё равно оставалась явно выше нормального человеческого уровня. Если раньше, до ритуала, в полной темноте не видел вообще ничего, приходилось ориентироваться на ощупь и память, то теперь мог различить основные предметы, избежать столкновений, найти нужную вещь без долгих поисков. Не сверхспособность, но удобное дополнение к обычным чувствам. Просто ещё один небольшой бонус от ритуала, который принял и использовал, когда было нужно.

По мере восстановления после болезни я начал замечать изменения. Не сразу — постепенно, через мелочи повседневной жизни. Первый раз понял, что что-то не так, когда отец попросил принести дров для камина. Пошёл во двор, к дровнику, взял привычную стопку — шесть толстых дубовых чурок. Давно выяснил, что именно такая пирамидка легко в дверной проем влазит. Поднял, понёс. И только на полпути к дому осознал: слишком легко. Раньше, до ритуала и болезни, шесть кругляшков ощущались как весомая нагрузка — нёс, напрягаясь, руки немного забивались к концу из-за неудобного тяжелого груза. Сейчас же нес, прилагая значительно меньше усилий, словно держу не десятки килограммов древесины, а меньше.

Вернулся, взял ещё три полена сверху привычной нормы. Девять штук. Больше — столбик получался совсем не устойчивым. Понёс. Тяжело, да, руки напряглись, но донёс до крыльца без остановок, без дрожи в мышцах.

Что это? Сила вернулась после болезни? Или ритуал её увеличил?

На следующий день отец попросил помочь перенести мешки с бобами в кладовую — закупил впрок на зиму, около пятидесяти килограммов каждый. Я взял первый мешок, ожидая привычной тяжести, но он показался… не то чтобы лёгким, но определённо легче, чем должен был. Подхватил второй в другую руку — и пошёл, неся оба сразу.

До ритуала с такими мешками приходилось выбирать: либо нести один, напрягаясь изо всех сил, либо волочить два по полу, останавливаясь каждые несколько метров передохнуть. Сейчас нёс оба на весу, пусть и с усилием, но без остановок и без волочения. Мешки будто полегчали килограммов на десять каждый.

— Рубеус, ты похудел и прибавил в росте за время болезни, — заметил отец, наблюдая за мной и услышав о моих изменениях. — Может, потому легче стало? Вес меньше, нагрузка на мышцы снизилась. Или добавки в пищу начали действовать — мясо волшебных животных и растения, которые французский доктор рекомендовал. Но главное — ритуал. Он не мог пройти бесследно, такие вещи всегда оставляют след. Вероятно, всё вместе дало такой эффект.

Я кивнул, хотя внутри сомневался. Да, похудел килограммов на пять, может, даже больше — ребра проступили, руки стали тоньше. Но объяснял ли один только потерянный вес такую разницу в ощущениях? Десятки килограммов не становятся легче от того, что ты сам весишь меньше. Скорее наоборот.

А потом начались проблемы с контролем. Вернее, не проблемы даже — небольшие несостыковки между привычными усилиями и новыми возможностями тела.

Хуже всего было по утрам, когда сознание ещё не до конца проснулось. Натягивал рубашку — и слышал предупредительный треск ткани в плечах или в руковах. Слишком резко дёрнул. Обувался, затягивая шнурки на ботинках, — и чувствовал, как кожа неприятно напрягается под пальцами. Или сами шнурки перенатягиваются, создавая излишнее давление в проушинах и сами треща от натяжения. Ещё немного — и порву. Приходилось останавливаться, заново браться, аккуратнее, медленнее.

Или за столом: тянешься машинально к кувшину, привычным движением, а он срывается с места слишком резко, чуть не опрокидывается. Хватаешь тарелку, чтобы пододвинуть к себе, — и она едет по столу быстрее, чем ожидал, стукаясь о край соседней посуды. Не разбилась, но могла бы.

Проблема была в рефлексах. Тело запомнило прежний вес предметов, прежнее сопротивление ткани и кожи. Мозг давал команду на определённое усилие — а получалось больше, чем нужно. Не катастрофически больше, но заметно. Кувшин должен был быть тяжелее, рубашка — туже. Но они стали легче и податливее. Вернее, не они изменились — изменился я.

Ничего страшного, в общем-то. Просто требовалось время, чтобы откалибровать заново. Опять научить руки прикладывать меньше силы к привычным действиям. Научить мозг учитывать изменившиеся параметры тела.

Отец заметил, конечно. Когда я в