Не тот Хагрид - Алексей Савчук

Горячий, сладкий чай согревал изнутри, прогоняя остатки озноба. Вскоре Том принес и пирог — горячий, ароматный, с румяной корочкой из картофельного пюре. Я ел медленно, но с аппетитом, впервые за много дней чувствуя настоящий голод.

Пока я ужинал, отец, допив свой эль, поднялся.

— Я быстро, Рубеус. Нужно вернуть сундуки. Сиди здесь, никуда не уходи.

Он вышел в Косой переулок, оставив на столе несколько сиклей. Я видел в окно, как он, левитируя перед собой наши пустые сундуки, направился в сторону лавки, где сдавали в аренду магические контейнеры. Минут через пятнадцать он вернулся уже с пустыми руками, как раз в тот момент, когда я доедал последнюю ложку пирога. Том уже упаковал наш ужин на вынос в тройку глиняных горшочков с крышками. Отец аккуратно сложил их в свой рюкзак.

— Ну что ж, теперь точно домой, — сказал он, протягивая мне руку.

Он бросил щепотку летучего пороха в камин, громко и четко произнес название нашего дома в лесу Дин, и, шагнув в зеленое пламя, мы наконец-то оказались в родной, знакомой гостиной.

Родной камин, родная гостиная. Запах дерева, книг, трав на полках. Тишина леса за окнами.

Облегчение накрыло волной. Дома. Наконец-то дома.

— Дома, — повторил отец вслух, улыбаясь устало. — Ложись спать. Завтра начнём восстанавливаться.

Возвращение домой действительно было похоже на пробуждение после тяжелой болезни. Первые дни в нашем маленьком, уютном домике в лесу Дин я провел в полудреме, кутаясь в теплое одеяло и отсыпаясь после изнурительного путешествия и еще более изнурительного ритуала. Слабость никуда не делась, тело все еще ломило, а сапоги, только после полноценной домашней подгонки отца, перестали приносить дискомфорт, напоминать о произошедших изменениях. Здесь, в знакомой обстановке, под защитой отцовских чар, я наконец-то мог расслабиться и начать анализировать то, что со мной произошло. И изменения не заставили себя долго ждать. Ритуал явно изменил меня, раскрыл, улучшил. Пусть ко всем изменениям во мне можно прибавлять приставку «немного», но суммарно они были явными, ощутимыми.

Первое, что я заметил, — это еда. Она стала другой. Вкуснее, богаче, многограннее. Раньше жареная курица была для меня просто жареной курицей. Теперь же, откусив кусок, я чувствовал целую симфонию вкусов. Я различал не просто мясо, а тонкие нотки специй, которые отец добавлял при готовке, — тимьян, розмарин, щепотку черного перца. Я чувствовал легкий дымок от дровяного огня или углей, на которых она жарилась, и даже едва уловимую сладость самой куриной кожицы. Это было откровением. Чем дальше, тем больше обычный ужин превращался в настоящее гастрономическое исследование, и даже приключение.

То же самое произошло и с хлебом. Раньше он был для меня просто хлебом. Теперь я более отчетливо чувствовал в нем разные ноты: сладость пшеницы, легкую горечь солода, кисловатый привкус дрожжей. Я мог закрыть глаза и мысленно разобрать буханку на составляющие, наслаждаясь каждым оттенком. Мое обоняние, тоже обострившееся, превратило каждый прием пищи в процесс дегустации. Я начал есть медленнее, вдумчивее, пытаясь уловить и запомнить все новые и новые грани привычных продуктов. Особенно в первое время, когда эти мои изменения были свежи, пока не превратились в новую норму жизни.

Второе изменение пришло ночью. Первые несколько ночей после возвращения мне было сложно уснуть. Наш дом, всегда бывший для меня оплотом тишины и покоя благодаря отцовским защитным чарам, отпугивающим мышей и прочую мелкую живность, внезапно наполнился звуками. Мой слух, ставший невероятно чутким, превратил эту тишину в оглушительную какофонию.

Я слышал, как за окном срываются с веток и с сухим шелестом падают на землю последние осенние листья. Я слышал, как ветер носит их по двору, закручивая в маленькие вихри, как он заставляет шуметь высокую траву у забора. Каждый порыв ветра, каждый скрип старого дуба, который раньше был для меня лишь фоном, теперь отдавался в голове с оглушительной ясностью. Изменилось и восприятие звуков внутри дома. Раньше я не слышал из своей комнаты наше радио на кухне, если отец оставлял его работать на минимальной громкости. Теперь же я отчетливо различал не только тихую музыку, но и треск помех между станциями.

Но хуже всего было по утрам. Отец всегда был жаворонком, поднимался раньше рассвета, готовил завтрак, занимался хозяйственными делами. Раньше я просыпался к тому моменту, когда он уже заканчивал все дела и приходил будить меня специально. Теперь я просыпался от самых первых его шагов. Иногда меня будил даже скрип половицы в коридоре. Скорее даже просто звук соприкосновения нескольких соседних брусков, который я раньше не слышал. Но чаще это был более громкий стук дверцы шкафа на кухне, шум разжигания камина или перемещения стульев. Громким стал и звон посуды, которую он доставал для готовки. Теперь каждый такой звук был ощутимым, чётким, невозможным для игнорирования.

После трёх ночей, когда я просыпался по пять-шесть раз за ночь от каждого скрипа дерева снаружи и каждого утреннего действия отца, я сдался. Подошёл к Роберту, объяснил проблему. Волшебник выслушал внимательно, кивнул понимающе.

— Слух обострился после ритуала, — сказал отец спокойно, как будто это было ожидаемым последствием. — Великанья кровь проснулась, а у великанов слух всегда лучше человеческого. Не на уровне эльфов или оборотней, конечно, но заметно. Мы можем это исправить.

В тот же день Роберт установил звукоизолирующие чары на окна и двери моей комнаты. Взмахнул палочкой несколько раз, пробормотал заклинания на латыни, которые я не расслышал. Воздух вокруг окон и дверного проёма замерцал слабым серебристым светом, потом свечение исчезло.

— Попробуй теперь, — предложил отец.

Закрыл дверь, лёг на кровать. Тишина накрыла мгновенно, абсолютная, непроницаемая. Не слышал ничего — ни ветра, ни листвы, ни шагов отца в коридоре, ни радио на кухне. Остались лишь звуки, которые издавал я сам — дыхание, сердцебиение, шуршание постели.

Открыл дверь, вышел в коридор. Звуки вернулись мгновенно — не оглушающие, просто обычные. Отец смотрел вопросительно.

— Работает, — кивнул я. — Работает отлично. Спасибо.

С тех пор каждую ночь закрывал дверь, активируя чары. Спал спокойно, глубоко, без пробуждений. Днём держал дверь открытой, привыкая к новому уровню слуха, учась фильтровать, не обращать внимания на фоновые звуки.

И со временем стало легче. Мозг адаптировался, научился отсеивать ненужное, концентрироваться на важном. Через неделю листопад перестал быть раздражителем, превратился в приятный шелест, который можно было заметить, если захочешь, или пропустить мимо. Шаги отца по утрам стали будильником, мягким, естественным, который не дёргал из сна резко, а будил постепенно. Радио на кухне стало просто радио — слышал, если прислушивался, не слышал, если занимался чем-то своим.

Обострение почти