Сердце истинного вампира - Северина Мар

лекарство для Главы. Увы, ни Бланка, ни Вацлав, ни Юстина так и не пришли в себя. Они не говорили, никак не реагировали на то, что происходит вокруг, и вели себя словно големы, лишенные разума и души. Разумеется, допросить их в таком состоянии было невозможно.

Было неясно, что происходило с ними во мраке подземелий. Хотя тела были истощены, никаких следов побоев и прочих увечий, кроме отрезанных пальцев, у них не было. Лишь едва заметные следы от уколов испещряли их руки.

Младший из детей, новорожденный оборотень-волчонок, чувствовал себя отлично. Врачи сказали, что, не считая небольшого истощения, с ним все хорошо, и позволили забрать его домой – в больнице ему делать нечего. Скорее всего, они сами не знали, что с ним делать. Волчонок грыз все, до чего могли дотянуться его режущиеся зубки, постоянно рычал, скулил, кусался и лез то на шторы, то на стены – в прямом смысле.

В прежние времена оборотничество считалось проклятием, но на самом деле проклятием были малыши, чьи внутренние звери пробуждались в миг их рождения. Оборотни превосходили во всем как людей, так и своих звериных собратьев, и если обычные волчата в первые несколько недель были слепыми и беспомощными комочками меха, то оборотни с самого рождения были способны доставлять неприятности. Они быстрее росли и развивались, у них быстрее прорезались зубы, и они грызли все, что попадало в их пасти.

Малыша назвали Симоном. Так как Домак все свое время проводил в больнице возле жены и старших детей, младшего пришлось забрать в дом Главы, где за ним по очереди присматривали служанки. Когда он слишком сильно баловался, Катаржине даже приходилось помогать им, вспоминая казавшиеся бесконечно далекими дни в детском саду в затерянной среди лесов и снега деревне.

Иногда, когда малышу надоедало носиться и грызть все вокруг, он затихал и оборачивался розовощеким младенцем. Тогда Катаржина брала его на руки и укачивала, поднося к окну и показывая садовников, высаживающих новые розовые кусты, прячущихся в листве птиц и сверкающую вдалеке полосу моря, поглотившего ее брата. Ей не хотелось признаваться самой в себе, но именно в эти мгновения она испытывала умиротворение, и тяжелый камень печали, боли и ответственности, оттягивающий ее шею, становился хоть немного легче.

Почти все остальное время она проводила за работой, погружаясь не только в дела Ведомства благоденствия, которые за время ее отсутствия были совсем заброшены, но и в дела всего Содружества. Она как никогда ясно ощущала, как земля качается у нее под ногами. Со всех сторон на нее наступали великие кланы оборотней. Все хотели урвать свой кусок, с нетерпением дожидаясь смерти Главы.

Эти стервятники могли не надеяться. Пусть отец и не поправился, его состояние не становилось хуже. Он словно замер на тонкой границе между жизнью и смертью, отчаянно не желая покидать этот мир.

Катаржина сидела в кабинете, склонив голову над кипами бумаг. Она изучала отчеты и донесения, и от усталости глаза слезились так, что потекла тушь. Спина задеревенела. Виски ломило от ноющей боли. В последние дни она едва ли спала больше, чем пару часов подряд, и ни разу не выходила из дома.

Внезапно живот будто порезали, и она не сразу поняла, что голодна. Катаржина перебрала в памяти события: в последний раз она ела прошлым утром. Кажется, служанки пытались зайти с подносом, полным еды, но она каждый раз была занята и просто их прогоняла.

Судя по ползущей по часам стрелке, настало время ужина. Поднявшись из-за стола, Катаржина охнула от боли – так затекли ее ноги и, покачиваясь на каблуках, все-таки спустилась на первый этаж.

Несмотря на то что на улице было еще светло, в столовой ярко горела люстра. Стол казался полупустым – отец не соизволил спуститься. Виолетта, как всегда шумная, яркая, занимающая собой все пространство, болтала с пандером Людмилом о пустяках, накладывая ему салат с горошком. Когда Катаржина зашла, домоправительница покосилась на нее с плохо скрываемым презрением, но ничего не сказала.

Катаржина заняла свое место рядом с пустующим стулом Игната и вдруг почувствовала себя ужасно одиноко: теперь она была одна по эту сторону стола. Вокруг нее засуетились служанки, подавая тарелки и приборы.

Сидевшая напротив Агнешка казалась еще более потерянной, чем всегда. Ее глаза покраснели и опухли, словно она долго и много плакала, она еще сильнее похудела и напоминала кузнечика, выряженного в не по возрасту детское розовое платье в цветочек с кружевом по подолу. Глядя на нее, Катаржина задумалась, почему Виолетта всегда одевала Агнешку так, словно последние пять лет проспала и не заметила, как дочь превратилась сначала в подростка, а затем и вовсе во взрослую девушку. Когда все уляжется, надо будет пройтись с ней по магазинам и купить нормальную одежду вместо этих убогих тряпок.

– Как ты? – спросила Катаржина, поймав взгляд Агнешки.

– Что? – та уставилась на нее, распахнув огромные голубые глаза, и уронила вилку.

– Как ты себя чувствуешь, я спрашиваю, – повторила Катаржина и повернулась к стоявшей у дверей служанке: – Принесите ей чистую вилку. Вы что, не видите, что она свою уронила?

Покрасневшая служанка метнулась на кухню. Раньше Катаржина как-то не обращала внимания, что прислуга игнорирует младшую дочь Главы.

– Так как ты себя чувствуешь? – снова повторила Катаржина.

– Плохо, – едва слышно пробормотала Агнешка, сжимая дрожащими руками салфетку.

В свете люстры на ее указательном пальце сияло начищенное до блеска серебряное кольцо, украшенное ромашкой, – подарок Игната. У Катаржины сжалось сердце.

– Что планируешь делать дальше? – спросила она, нарезая поданное ей мясо.

– Не знаю. Может быть, прогуляюсь перед сном…

– Я не об этом, а вообще. Через несколько месяцев начнутся вступительные экзамены в университет. У тебя еще есть время подготовиться, если захочешь поступать. Не думала об этом?

– Университет?! – глаза Агнешки загорелись. – Я… я хотела бы поехать в столицу и поступить в университет…

– Вот и чудно! Выбери, на какое направление хочешь подавать. Подберем тебе учителей, – заключила Катаржина и отправила нанизанное на острые зубья вилки мясо в рот.

– Панде Катаржина, что вы такое говорите! – вмешалась Виолетта, бросив на нее угрюмый взгляд. – У Агнешки слабое здоровье, куда ей в столицу? Да и время ли сейчас, когда пандер Витольд болен…

– Не настолько Агнешка и болезнена, чтобы держать ее взаперти. Руки-ноги есть, голова работает, утку вы за ней не носите. В конце концов, в столице тоже есть врачи и получше местных, между прочим. Что касается отца, то возможно… его состояние будет сохраняться какое-то