Глашатай теней - Керстин Холл

Винола вздрогнула. В глазах Карис границы комнаты теряли прозрачность. Сны опять нахлынули на нее. Прежде чем ее поглотило ничто, она увидела, как ученая неуверенно кивнула. Затем разум Карис рассыпался, как горка песка, она вновь провалилась в сон.

Вечеринка: сияющая комната, мерцающая свечами, тяжелые гобелены, отливающие сотнями ярких цветов, тонкие, как шепот, ширмы из серебристого шелка. Толпа мужчин подняла бокалы в знак тоста – казалось, все они в приподнятом настроении. Карис стояла у стены, держа в руках бокал с вином. Рядом с ней в инвалидном кресле сидела белокожая пожилая женщина в великолепной оранжево-синей шали.

– Вы получили благословение, когда прибыли? – спросила женщина.

– Получила вся свита. – Карис наслаждалась тем, как слова слетали с ее языка, иностранные слоги становились плавными и легкими благодаря практике. Она упорно трудилась ради этого и могла заслуженно собой похвалиться. – Это было великодушно. Мы думали, что посол Корбайн будет единственной, кто удостоится этой чести.

– Вы довольны? – Глаза женщины блеснули. – Церемония может быть очень долгой. Мы здесь ценим традиции.

– Мне понравилось. Бусина Дружбы так хрустела. Я даже не ожидал.

– Ну и ну! – рассмеялась женщина. – Где же ваше уважение?

– Возможно, осталось в море.

– Вы ужасны. Будь я помоложе, я бы, пожалуй, протащила вас через Стену и оставила там с собой.

– Я бы не возражал.

– Ужасный, ужасный человек. – Она обмахнулась рукой, все еще улыбаясь. – Вы спровоцируете дипломатический скандал. Ваш посол должен смотреть за вами внимательно. Где она?

– Точно не скажу. – Карис обвела взглядом зал. За дверью происходило какое-то движение. Двое пытались переступить порог, но были остановлены позолоченными пиками церемониальных стражников-горцев. Прибывшие выглядели старыми, тщедушными и разъяренными, но были одеты так же хорошо, как и все остальные высокопоставленные гости на приеме. Они спорили, указывая на вареслийскую делегацию. Из любопытства Карис сделала шаг к двери…

…и обнаружила себя мокрой до нитки среди кричащих людей. Волны разбивались во тьме о камни, она слышала испуганные крики знакомых, ругань матросов. Что-то пошло не так. Корбайн пыталась всех сплотить, ее голос гремел даже сквозь бушующий шторм. Затем она внезапно замолчала. Синие огни вспыхнули, пронеслись, словно электрический огонь, по бурлящей воде, и Карис мельком увидела что-то еще среди хаоса, несущееся с невероятной скоростью, желтые отблески захваченных молний, а затем крики оборвались. Она выхватила меч…

…полная тьма. Рука гудела от болезненного, вибрирующего жара. Она прислонилась к стенке саркофага – хотя святой огонь угас после того, как Карис установила Рассекатель, она видела комнату и знала, что ее окружают мертвецы. Сколько времени прошло? В один из отчаянных моментов она израсходовала остатки магии, чтобы создать крошечное пространство в эфире – ровно столько, чтобы увидеть свои часы, прежде чем вспыхнет свет. Как минимум два дня – вот все, что она могла с уверенностью сказать. В Кармане она не чувствовала ни голода, ни жажды и не могла спать – время сыпалось, как песчинки в песочных часах.

Было бы не так жутко, не будь так темно. Без света ее разум оставался заперт между водой и скалами, она слышала крики, потом молчание, крики, потом молчание. В панике ее тело пришло в автоматическое движение, меч, которым она владела с юности, стал продолжением руки. Она наносила удары и рубила конструкта с чистой, бездумной яростью загнанного в угол зверя и отбрасывала его ровно настолько, чтобы проскользнуть мимо.

Затем он взмахнул, словно хлыстом, желтой рукой и задел ее левое плечо. Раскаленная полоса боли обожгла плоть, но инерция не позволяла сдаться. Карис выронила меч и побежала.

Теперь она понимала, что лучше было бы умереть там, вместе с остальными. Это лучше, чем томительное, безнадежное состояние, лучше, чем быть одной. Она не могла идти дальше, и ей хотелось выть, ругаться, биться о стены. Если она выключит Рассекатель, это закончится. Но она не могла заставить себя это сделать.

Если бы только не было так темно.

Звук. Сначала она приняла его за игру воображения. Карис подняла голову. Вроде бы это… стук. Барабан или шаги. Нет, определенно шаги, кто-то бежал, и звук становился громче. Сквозь арку проема она увидела на камнях отблеск святого огня, слабо-голубоватый. Она слишком быстро поднялась на ноги – черт, как же больно – и с трудом добралась до арки. Свет становился ярче. Он был реальным. Она услышала чей-то вздох и почти крикнула: «Сюда, я здесь!» В ответном голосе ощущался страх, дышал человек громко и хрипло; и, Единая, был свет, было так много света, и она увидела женщину, бегущую вниз по лестнице; и Карис вышла, настигнув незнакомку во взрыве боли и облегчения. Резкий контакт, рывок, и белизна поглотила ее в последний раз.

Карис вдохнула, теплый воздух наполнил ее легкие, и она издала звук, похожий на рыдание. Она была одна в своем теле. Ферайн заговорил из ее тени, голос его звучал несчастно.

– Все кончено, – сказал он. И больше ничего.

Глава 32

Вухаса Карис больше не видела. Утром Ивилин передала им его извинения. Он заболел и лежал у себя в комнате, не в силах их проводить. Беспокоиться за него не о чем: в это время года у него часто бывали ужасные мигрени. Он надеялся, им понравилось их короткое пребывание, и желал им удачи в пути.

Ивилин была бледной. Она избегала встречаться глазами с гостьями и говорила монотонно и тихо. Было неясно, чего именно она ожидала, прибыв в особняк этим утром: знала ли о намерениях своего господина, была ли осведомлена о деятельности Общества благодарных? Возможно, да, но, скорее всего, не все. Под взглядом Карис она увяла.

– Я вызову виляйку, – прошептала Ивилин.

Одно невнятно сказанное предупреждение еще ничего не значило. Но в любом случае Ивилин была явно причастна к тому, что происходило. Не говоря ни слова, Карис через заднюю дверь последовала за ней. Трусиха, робкая мышка, которая довольствовалась тем, что подавала Вухасу завтрак и приносила тапочки. Жалкая. Она почти ничего не сделала, а теперь… теперь…

Ферайн не отвечал.

Карис совсем не спала – тень вернулась к ней лишь за час до рассвета. Она сидела одна в гостиной, пока солнце вставало над горизонтом, и слушала, как в ванной выворачивает Винолу. Когда торайгианка наконец вышла, виноградники были окрашены бледным золотом. Карис оторвала взгляд от длинного прямоугольника света, падающего из окна, от места, где ее тень сливалась с тенью кресла, где тьма сжималась и лежала неподвижно.

– Расскажите, что было, – попросила она.

Винола взглянула