Для тебя бессмертный - Сим Симович

И голос.

— Азраил… ты вернулся.

Тяжесть.

Это было первое, что ощутила Елена, когда открыла дверь на стук упавшего тела. Не страх, не радость узнавания, а невыносимая, мертвая тяжесть огромного тела, лежащего на пороге. Виктор был похож на выброшенного штормом кита — мокрый, пропитанный солью, кровью и тиной, неподвижный, как скала.

Втащить его внутрь казалось невозможным. Он весил больше, чем два мешка зерна, больше, чем каменный блок, который он сам сдвинул неделю назад.

Елена уперлась ногами в земляной пол. Схватила его за ворот мокрой рубахи. Потянула.

Ткань затрещала. Тело сдвинулось на дюйм. Сапоги прочертили борозды в пыли.

— Помоги мне… — прошептала она, зная, что он не слышит. — Не будь камнем, Азраил. Будь водой. Теки.

Рывок. Еще рывок. С хрипом, с болью в пояснице.

Она затащила его в погреб, как муравей тащит жука. Ноги остались у порога, но голова и плечи были уже в тепле.

Закрыть дверь.

Дубовая створка, обитая железом — его работа, его подарок — захлопнулась, отсекая вой ветра и далекий гул горящего города. Лязгнул засов.

Тишина.

Только тяжелое, булькающее дыхание гиганта и треск углей в очаге.

Елена опустилась на колени рядом с ним.

В свете масляной лампы он выглядел страшно. Лицо серое, губы синие. Кожа сморщилась от долгого пребывания в воде. Волосы облепили череп черными водорослями. Из многочисленных порезов на руках и ногах сочилась сукровица, смешанная с морской водой.

Он дрожал. Крупная, колотущая дрожь сотрясала все тело, заставляя зубы стучать. Гипотермия. Море высосало тепло из реактора, который и так работал на пределе.

Нужно согреть.

Она схватила нож. Разрезать мокрую одежду. Стягивать ее — только мучить.

Лезвие вспарывало просоленную ткань рубахи. Штаны поддались труднее — кожа и грубое сукно прилипли к телу.

Она раздевала его быстро, без стыда, как мать раздевает больного ребенка или как плакальщица обмывает покойника.

Обнаженное тело предстало картой катастроф.

Старые шрамы перекрывались новыми ссадинами от скал. На левом боку — багровый след от удара чем-то тупым. На спине — свежие, розовые полосы от кнута, уже затянувшиеся, но воспаленные от соли.

И руны.

Они не светились. Они были тусклыми, серыми, едва различимыми под кожей, словно угли, подернутые пеплом. Огонь внутри почти погас.

Елена накрыла его шкурами. Овечья шерсть, грубая, пахнущая ланолином. Навалила сверху все, что было — свое одеяло, старый плащ.

Мало. Его трясло так, что шкуры ходуном ходили.

Она подбросила дров в очаг. Олива занялась жарко, но тепло костра дойдет до него не скоро.

Нужно тепло изнутри.

Она взяла горшок с остатками бульона. Поставила на угли. Бросила туда кусок сала, горсть трав — шалфей, розмарин, перец. Все, что разгоняет кровь.

Пока варево грелось, она взяла тряпку и теплую воду.

Начала смывать соль.

Аккуратно, стараясь не причинять боли, хотя он был без сознания.

Соль въелась в поры. Смывая ее, она видела, как кожа под ее руками начинает розоветь. Кровь возвращалась к поверхности.

Виктор застонал. Звук низкий, утробный, полный муки.

Глаза открылись.

В них не было разума. Только мутная голубая пелена. Он не видел ее. Он видел что-то другое.

— Холодно… — прохрипел он. — Лед… держит…

Бред.

Елена положила ладонь ему на лоб. Ледяной. Как у мертвеца.

— Нет льда, — твердо сказала она. — Ты в доме. Ты построил крышу. Здесь сухо.

Он моргнул. Взгляд сфокусировался на балках потолка.

— Крыша… дуб…

— Да. Дуб.

— Акра…

— Горит. Ты вернулся.

Он попытался приподняться, но сил не было даже оторвать голову от пола. Рука судорожно сжала шкуру.

— Голод…

Это был не просто голод. Это был вой пустого желудка, требующего топлива для жизни. Елена видела, как впал его живот, как заострились скулы. Регенерация, спасая его от ран, сожрала его самого.

Она поднесла к его губам чашу с горячим, жирным бульоном.

— Пей.

Он пил жадно, захлебываясь, проливая на подбородок. Глотал, не чувствуя жара.

Чаша опустела за секунды.

— Еще.

Она налила еще. И дала кусок лепешки, размоченный в жире.

Он жевал медленно, с трудом двигая челюстями.

С каждым глотком, с каждым куском жизнь возвращалась. Дрожь начала утихать. Синева уходила с губ.

Виктор закрыл глаза. Дыхание выровнялось, стало глубже.

Елена сидела рядом, наблюдая.

Она видела многое. Смерть отца. Пожар. Войну. Но видеть, как существо, способное убить десятерых, лежит беспомощным куском плоти — это было страшнее. Это вызывало острую, щемящую жалость, смешанную с восхищением. Он отдал все. Вычерпал себя до дна, чтобы дойти сюда.

Прошел час.

Огонь в очаге прогорел до красных углей. В погребе стало жарко.

Виктор пошевелился. Сбросил верхнюю шкуру.

— Жарко…

Елена потрогала его лоб. Теперь он был горячим. Огонь разгорелся. Руны на руках начали наливаться слабым синим свечением.

— Ты горишь, — сказала она.

— Я восстанавливаюсь.

Он открыл глаза. Теперь они были ясными. Холодный лед вернулся, но в нем появились трещины усталости.

— Я принес грязь в твой дом, — сказал он, глядя на мокрые следы на полу и окровавленные тряпки.

— Грязь