Влад - Дея Нира

– Нет, никогда. Во всяком случае мне об этом не известно.

– Я тоже кое-что расскажу вам, а точнее – покажу. И лишь потому, что это касается вашей семьи.

Профессор подошел к большому шкафу с множеством секций, открыл одну и принялся перебирать толстые папки. Он извлек одну, положил ее на стол и открыл. Там лежали фотографии каких-то рисунков, которые профессор протянул Петру.

– Что это?

– Взгляните сами. Я много раз рассматривал их, пытаясь понять, что за ними скрыто. Признаюсь, половина образов осталась для меня непонятой. Но, напоминаю, все это между нами. Если вдруг господину Моэску понадобятся дополнительные сведения, боюсь, он сможет запросить их только по решению суда. Я не могу позволить, чтобы моего пациента беспокоили напрасно.

Петру перебирал фотокарточки, внимательно их разглядывая. Казалось, рисунки на них были выполнены настоящим художником, и Петру невольно восхитился талантом бедняги-священника, который был вынужден влачить свое существование в стенах сумасшедшего дома. Впрочем, вспомнив, что творил священник, Петру отринул жалость. Он выбрал одну карточку и повернул ее лицевой стороной, показывая профессору.

– Вы знаете, что здесь изображено?

Тот присмотрелся, и глаза его весело заблестели.

– Как интересно, что вы выбрали именно эту карточку среди прочих. Что вы сами думаете?

Петру снова взглянул на изображение.

– Какое-то крылатое существо. Фигура. Тень, – неуверенно сказал он.

– Верно, верно. – Профессор кивнул. – Только фотокамера не способна передать цвет изображения. В действительности эта тень не темно-серая, как может показаться, а ярко-красная. Ваша невеста говорила о Красном Ангеле, описывая его так же, как и Ботезату. Она говорила и другое, что тоже натолкнуло меня на мысль об имеющейся взаимосвязи.

– О чем вы?

– Смотрите дальше. Ищите портрет человека, которого вам бы не хотелось прогневить в реальной жизни. Вы поймете по тому, как он выглядит, – сказал он, посмеиваясь.

Петру сделал так, как предложил профессор. Иногда он задерживал взгляд на очередной фотокарточке, но потом снова листал их, кивая с восхищением.

– Очень талантливо, – признавал он. – Я поражен, хотя…

Тут он остановился, впившись глазами в одно из изображений. Лицо его так стремительно побледнело, что белыми стали даже губы, руки мелко задрожали, но не выпускали фотокарточку. Профессор испугался, что впечатлительного господина Синешти хватит удар.

– Да что с вами? – воскликнул он. – Пожалуй, я выпишу вам успокоительное, а не то вы совсем себя погубите… Так нельзя!

Но Петру, не обращая внимания на эти слова, поднял полные ужаса, отчаяния и безысходности глаза и прошептал:

– Кто это? Кого нарисовал Ботезату?

Профессор обошел стол и наклонился над фотографией.

– О, так вы как раз добрались до снимка портрета. Неужели он произвел на вас столь сильное впечатление? Хотя, признаюсь честно, в первый раз он тоже поразил меня. Вживую портрет внушает еще больше уважения и робости по отношению к тому, кто на нем изображен.

– Безусловно… – пробормотал Петру, не отрывая взгляда от фотографии. – Так кто же это?

Профессор развел руками:

– По словам вашей невесты и Ботезату, он часть Красного Ангела. Святой отец называл его Князем, а ваша невеста уверяла, что они существуют раздельно, хотя едины. Мне это лицо показалось знакомым. И я искал похожие среди других изображений: на гравюрах, рисунках и картинах разных художников. Я нашел несколько, которые более прочих близки к изображению на фотокарточке, и выписал имена. Вот, прошу. – Профессор протянул листок бумаги со списком имен.

Их оказалось не так много, но Петру уже знал, что найдет в нем то, которое вертелось в его голове.

Влад III.

Цепеш.

Но что самое страшное и что Петру долгое время отвергал как нечто невозможное – лицо знаменитого валашского воеводы напоминало лицо кузена Влада.

Глава 26. Желанный гость

Елена неподвижно лежала на спине, широко открыв глаза, уставившись на потолок. Издевательски медленно плыла тень от распростертых крыльев. Она была странной, не полупрозрачной и темной, а туманно-красной, точно зарево от пожара.

Елена с приглушенным стоном ясно увидела картину, перенесшую ее на много лет назад, когда ее родной дом был уничтожен яростным огнем. Крики отчаяния и призывы о помощи тонули в зареве, едкий дым выедал глаза. Рев пламени становился все более оглушающим, пока Елена, преодолев слабость, не закрыла уши руками.

Она медленно поднялась: больничные стены исчезли. Елена стояла посреди ветхой, убогой лачуги, едва освещаемой светом оплывающего огарка свечи. У стены, прижавшись друг к другу, сидела семья: мать, отец и дети. На их испачканных пеплом и грязью лицах читался непередаваемый ужас. Снаружи доносились истошные вопли, стук копыт, звон металла. Снова потянуло гарью, и от этого запаха начала кружиться голова.

Елена сделала неуверенный шаг к покосившейся двери, которая еле держалась на слабом засове, и в следующий миг дверь резко распахнулась и лачуга наполнилась криками о пощаде, когда сюда ворвались вооруженные люди. От них пахло горячим железом, соленым по́том и кровью, и Елена непроизвольно попятилась, но тут же поняла, что на нее никто не обращает внимания. Она была невидима для них.

Расправа была скорой и жестокой. Елена зажмурилась, пытаясь унять начавшуюся дрожь, и затем, когда все было кончено, медленно прошла мимо остывающих трупов, с сожалением понимая, что не может никому помочь.

Снаружи царил хаос: мчались вооруженные всадники, истошные крики смешивались со стонами умирающих, звенел и сиял металл в лучах заходящего солнца. Елена на подгибающихся ногах пыталась сохранять равновесие, чтобы не поскользнуться в лужах крови. Она старалась не присматриваться к тому, что лежало на земле: кроме неподвижных тел, всюду валялись обрубки конечностей. В какой-то миг Елене пришлось резко остановиться, когда ей под ноги прилетела отрубленная косматая голова.

Она отшатнулась и принялась растерянно оглядываться, чтобы понять, как ей поскорее покинуть место сражения. Лачуги остались позади, а перед ней раскинулось огромное поле, где кипела яростная битва и несся протяжный, полный ненависти и страха рев: «Казыклу-бей!»[17] Сквозь дым костров и сожженной травы двигалась фигура, облаченная в доспехи. Они уже не сияли под солнцем, покрытые темной кровью и пеплом. Человек в окровавленных доспехах не останавливался, кидаясь в самую гущу сражения, и дрался исступленно, отчаянно, с какой-то неукротимой яростью, от которой его противники обращались в бегство. Они тоже бились ожесточенно, рубили, казалось, не глядя, куда придется, лишь бы скорее покончить с врагом, но никто не мог одолеть этого свирепого воина, обладавшего нечеловеческой силой. Все кругом было влажным и красным, тела походили на сломанных, изувеченных кукол, которых в бешенстве разодрали на