Вернуться в 80. Часть 5 - Игорь Перах

ключевые ресурсы и финансовые потоки под свой прямой, единоличный контроль. Внешне всё выглядело безупречно и абсолютно привычно: финансовые транши, прибыль и дивиденды шли ровно по тем же офшорным каналам, что и раньше. Ни один аудитор не нашёл бы сходу ни единой зацепки. Но там, где возникали самые рискованные зоны, я тихо, изящно и грамотно перенаправлял средства на абсолютно новые, закрытые счета, о которых не знал никто.Аркадий был хорошим администратором но как финансист он был ноль

Да, если смотреть со стороны и судить по формальным понятиям — это было настоящее крысятничество. Я буквально обкрадывал собственную корпорацию за спинами компаньонов. Но моя совесть была чиста.Я кидал только Аркадия

Две тысячи четвёртый год был поворотным. Если предыдущий год был точкой разворота, когда рушились старые надежды и формировались новые правила игры, то две тысячи четвёртый окончательно зафиксировал новый мир. Мир, в котором глобальные кризисы переплетались с безумными деньгами, а внутри нашей корпорации разгоралась своя собственная, тихая, но беспощадная война.

Внешне Россия буквально купалась в роскоши. Экономика мчалась вперёд с бешеным темпом, показывая реальный рост ВВП выше семи процентов. Главным двигателем этой сытой жизни стала нефть: мировая цена в среднем держалась около тридцати восьми долларов за баррель. По тем временам это казалось золотым дождём, заливавшим страну безудержными деньгами. Москва богатела на глазах и превратилась в сияющий мегаполис: взлетела цена на недвижимость, автосалоны не успевали подвозить дорогие иномарки, рестораны забивались до отказа, а банки наперебой раздавали кредиты всем желающим.

Но за этим фасадом сладкой жизни шёл фундаментальный демонтаж прежней системы.

Для всего крупного бизнеса урок предшествующих месяцев был преподан с предельной наглядностью: хотите зарабатывать зарабатывайте но в политику не лезьте

При этом ЛУКОЙЛ, пакет которого я решил сохранить, продолжал работать и прекрасно себя чувствовал, снимая сливки с высокого нефтяного рынка. Это был лучший наглядный урок для Аркаши: государство уничтожало не частный нефтяной сектор как таковой, а раздутые политические амбиции конкретных людей.

За океаном после бурлящего ралли две тысячи третьего года американский рынок в две тысячи четвёртом успокоился. Экономика США уверенно расширялась, корпоративные прибыли росли, но Федеральная резервная система начала планомерно повышать процентные ставки, из-за чего безумного технологического взлёта уже не было. Для меня это был год спокойного удержания. Акции технологических гигантов, купленные на самом дне в две тысячи третьем годах, росли. Мне не нужно было дёргаться, искать новое дно или спекулировать. Американские технологии и российская нефтяная классика формировали идеальную, непотопляемую финансовую подушку.

Казалось бы, сиди, подсчитывай дивиденды и радуйся. Но именно в две тысячи четвёртом внутри нашей компании начался ад.

Шок ЮКОСа у Аркаши прошёл быстро. Едва переведя дух и осознав, что катастрофа обошла нас стороной, он снова воспрянул духом. Его неистребимое желание «рулить» оказалось сильнее элементарной благодарности или здравого смысла. Он посмотрел вокруг, увидел укрепление государственной системы, — и решил, что наступил его звёздный час. Аркаша возомнил себя главным стратегом, способным выстроить идеальный мир для своих амбиций

В компании началась наша собственная, скрытая от посторонних глаз война.

Аркадий подминал под себя ключевые решения, замыкал на свои структуры региональные филиалы и методично оттеснял меня от оперативного управления. Он воевал за кабинеты, за подписи, за то, чьё имя стоит первым в приказах.

А я всё это время занимался совсем другим.

Пока он двигал фигуры на доске, я тихо разрезал нити.

Все наши американские вложения я аккуратно, шаг за шагом, отделял от структур холдинга. Менял держателей, переоформлял счета, разводил юрисдикции, стирал каждое упоминание, по которому одно можно было связать с другим.

Работа была муторная и не быстрая. Зато к концу её между корпорацией и заокеанским портфелем не осталось ни единого юридического мостика. Ни договора, ни доверенности, ни строчки в отчётности.

Два разных мира, никогда друг о друге не слышавших.

Потому что я готовил не оборону. Я готовил размен.

Аркадию доставался фасад. Красивый, солидный, внушительный: заводы, офисы, филиалы, контрольный пакет, кресло во главе стола и печать в сейфе. Всё, о чём он мечтал последние десять лет.

И всё, что рухнет в две тысячи восьмом.

Заводы встанут без заказов. Кредиты подорожают вдвое. Банки потребуют досрочного погашения, а активы, под которые эти кредиты выдавались, обесценятся за один квартал. И вся эта громада, которой он так гордился, превратится в чемодан без ручки: продать нельзя, тащить не на чем.

А я забирал себе то, чего не видно.

Ликвидность. Живые деньги на американских счетах, которые в любой момент можно перевести, продать, вывести или обратить в кэш за один торговый день.

И самое ценное — возможности.

Возможности покупать когда дешево , и продавать когда дорого.

Потому что у меня были даты.

Не прогнозы, не ощущения, не аналитика с графиками. Точные даты, когда что посыплется и в каком порядке.

Он получал империю накануне обвала.

А я — свободные деньги накануне распродажи.

Он думал, что забирает руль.

На самом деле он забирал корпус машины, а я оставлял себе двигатель, ключи и карту дорог.

Если честно, ничего сложного там не было. Всё сводилось к простой смене табличек на дверях.

Акции ведь не лежат в сейфе, как золотые слитки. Это просто записи в электронном реестре, и вся их принадлежность держится на одной строчке: кто держатель.

Меняем держателя — и бумаги переезжают, не сдвинувшись с места.

Дальше пошла обычная механика, которую нам когда-то в шутку описал один франкфуртский банкир: чтобы след потерялся, его нужно не заметать, а разбавлять.

Сначала я сменил брокера. Наш прежний, солидный и с офисом на Манхэттене, передал портфель другому — тоже вполне уважаемому, но уже с базой в Чикаго. Причина указана самая скучная: пересмотр условий обслуживания, комиссии, всё как у людей.

Через два месяца портфель ушёл третьему брокеру, уже в Женеве. Переход оформлен как оптимизация налогового режима.

Ещё через полтора месяца — четвёртому, во Франкфурт. Держателем к тому моменту значилась уже совсем другая структура, никаким документом с нашим холдингом не связанная.

Четыре звена, три юрисдикции, ни одной сделки за наличные и ни единого повода для вопроса. Каждый переход по отдельности выглядел абсолютно рутинно. Такие переоформления в любой крупной группе идут десятками в год.

И только если сложить их вместе, в правильном порядке и с датами, становилось видно, что бумаги плавно, тихо и совершенно легально уплыли из-под холдинга.

Складывать было некому.

Иногда, конечно, приходили финансисты.

Люди у нас работали неглупые, и время от времени кто-нибудь садился