Вернуться в 80. Часть 5 - Игорь Перах

Я крутил миллионные транши, покупал и продавал акции на американской бирже, спасал семью, строил идеальный мир для дочерей... и в этой гонке абсолютно не заметил, как глухо и безнадёжно гибнет человек, который когда-то прикрывал мне спину в самых кровавых замесах девяностых. Человек, без которого не было бы ни нашей корпорации, ни этого дома, ни самой моей жизни.

В тот же вечер я поехал к Перв-Васильевичу.

Он жил в своём огромном, строгом загородном доме, где половина комнат стояла с зашторенными окнами. Я застал его на веранде. Старик сидел в кресле-качалке, накрытый пледом. Перед ним на столе остывал чай в старом советском подстаканнике, а в руках он держал пожелтевшую фотографию своей любимой внучки Насти сейчас живущая в Америке на деньги деда .

В этот вечер ему ненадолго вернулась удивительная, почти прозрачная светлая ясность ума. Мы сидели с ним по-стариковски, без лишнего шума и пафоса, налив по пятьдесят грамм коньяку. И в этом тихом полумраке ПетрВасильевич неожиданно сам объяснил мне, отчего начался этот его медленный уход в небытиё.

— Ты не вини себя, Игорь, — тихо, слегка причмокивая сухими губами, проговорил он, глядя куда-то сквозь меня, в темноту сада. — Ты умный... ты в этот ваш новый мир как влитой вошёл. А я... а я ведь так ничего и не понял.

Он замолчал, долго смотря на остывающий чай, а потом заговорил снова — медленно, выбирая слова, словно вытаскивая их из угасающей памяти:

— Я ведь до последнего дня так и не понял этот ваш капитализм, Игорь. Не принял его. Я всю жизнь боролся Понимаешь? Вот с этим боролся он кивнул в сторону телевизора где шли новости , гордился тем, что мы — великая держава. А потом в девяносто первом нас просто выбросили на свалку. Объявили, что всё, во что я верил, за что я кровь проливал — это ошибка, нищета и глупость. Я проглотил. В девяностые с вами пошёл, зубы сцепил, пачкался, кровищу эту вместе с вами жрал... Зачем? А потому что верил: это морок. Это просто временная грязь, накипь. Что мы перетерпим, защитим людей, выстоим — и всё вернётся.

Он тяжело вздохнул, его грудная клетка под старой байковой рубашкой поднялась с сухим хрипом.

— А когда двухтысячный год пришёл... — в его погасших глазах на мгновение вспыхнула далёкая, истлевшая искра. — У меня ведь душа запела, Игорь. Настоящие деньги появились, порядок начали наводить, о государстве заговорили, о заводы снова вспомнили. Я грешным делом подумал: ну вот! Вот оно! Возвращается наша страна! Сейчас очистимся от этой пены, восстановим Великий Союз, пересоберём всё заново, но уже без дурости... Страна снова станет домом для человека, а не для барыг!

Васильевич качнул головой, и эта искра в его взгляде окончательно угасла, сменившись беспросветной, космической тоской.

— А сечас ... когда я посмотрел на всю эту вашу грызню за нефть,, на то, как государственные мужи с олигархами миллионами швыряются и готовность за бабки мать родную продать на американский манер... до меня вдруг дошло. Страшное дошло, Игорь.

Он повернулся ко мне, и его дрожащая, усеянная пятнами рука легла на моё колено.

— Россия не станет больше Советским Союзом. Никогда. Никто не собирается ничего возвращать. Никому не нужны люди, заводы, идея, великая правда. Нас просто пересадили из дикого, кровавого рынка девяностых в сытый, холеный, рынок двухтысячных. Но это всё равно рынок. Где всё продаётся и всё покупается. Где человек человеку — не товарищ и брат, а клиента и конкурент. Ковбои в пиджаках... везде ковбои.

Он замолчал. Его рука сползла с моего колена.

— Я понял, что остался совсем один. Сил бороться с этим у меня нет. Понимать этот мир я не хочу. Живём богато, а души внутри — шиш. Вот мозг мой и решил... что пора тушить свет. Зачем смотреть фильм, который тебе безразличен?

Я сидел напротив него, не в силах произнести ни слова. Он не смог простить миру гибель своей великой иллюзии, а я даже не заметил, как эта тоска сожрала его изнутри.

Через полчаса свет в его глазах снова начал затягиваться мутной, белесой пеленой деменции. Васильевич вдруг засуетился, стал путать имена, спросил, когда придет Настя из института, и попросил вызвать ему служебную «Волгу».

Я помог ему дойти до спальни, уложил на кровать, накрыл пледом и долго стоял в темноте, слушая его тяжелое, прерывистое дыхание.

Великая эпоха, рождавшая таких гигантов, окончательно уходила в прошлое. А мы оставались здесь — среди акций, оффшоров, импорта и циничного расчёта, победоносные и абсолютно нищие духом.

В результате я вернулся в компанию, где один компаньон считал меня параноиком, выпустившим суперприбыль, а второй просто угасал, оставляя нас один на один в этой бытовой и финансовой войне.

Пока Сергей ещё метался между нами — между мной и Аркадием, пытаясь удержать хрупкий баланс, — открытой войны в дирекции не было. Но тяжёлый, свинцовый холод уже встал между нами намертво. Серёга, как мог, исполнял роль миротворца, гася вспышки и пытаясь доказать Аркаше, что мы всё ещё одна команда.

Гром грянул, когда силовой молот окончательно разгромил ЮКОС. Стремительное падение биржевого гиганта, аресты, заморозка активов и паника на рынке мгновенно сбили с Аркаши всю его спесь. Его былая самоуверенность испарилась в один день. Он вдруг с ужасом осознал, что я — не параноик, упустивший выгоду, а человек, который на шаг опередил катастрофу и спас наши капиталы.

Аркашу резко попустило. Он снова стал заглядывать ко мне в кабинет, снова начал верить каждому моему слову и прибегать за советом по каждому поводу. Но я не строил иллюзий. Я прекрасно понимал, что это не долгожданный мир, а всего лишь короткая оттепель. А за любой оттепелью в нашей стране неизбежно приходит суровая, лютая зима.

Я знал Аркадия слишком хорошо. Сейчас, пока его поджимал страх, он смотрел мне в рот. Но пройдёт немного времени, он оправится от шока, заведёт новые связи с правильными людьми в силовых ведомствах, поймёт, куда дует ветер — и снова попытается сыграть в свою игру. Наступала эпоха крупного передела активов, и этот передел обещал быть куда более грязным, жестким и беспощадным, чем всё, что мы проходили в девяностые.

Поэтому я решил действовать на опережение. Мне нужно было спасать то, что ещё можно было спасти.

Я начал постепенно, филигранно выводить