Служба продолжается - Вильгельм

ставили вторую балку, он занёс в блокнот номер вагонетки, ритм ударов, ответ Чеснокова и имя матроса, который добровольно ещё не вызвался. Нестеров, заметив взгляд, отвёл глаза. У человека дома наверняка были люди, которым обещали, что его сегодняшняя работа закончится сменой. Андрей не хотел знать их имён раньше, чем решение станет необходимым.

К полудню решётку удалось открыть настолько, чтобы пропустить носилки боком. В штольню первым пошёл не Нестеров, а деревянный брус с привязанным к нему фонарём. Его двигали лебёдкой, отмечая на тросе каждую сажень и сравнивая расстояние с тем, какое видел наблюдатель. На двенадцатой метке фонарь показался в двух шагах от входа, затем разом ушёл за вагонетку. Ковалёв выругался тихо и очень выразительно.

— Глазомер нас предаст. Работать будем по узлам и по голосу.

Он сделал на канате узлы через равные промежутки. Тучкова настояла на второй линии, независимой от первой: если пространство сложит одну верёвку, человек должен остаться на другой. Бельская спросила, кто будет проверять, что вторая линия действительно независима. На этот вопрос никто не ответил сразу.

Андрей нарисовал на обратной стороне наряда два круга, пересёк их линиями и объяснил Ковалёву, что два крепления в одном участке породы мало чем лучше одного. Перенести вторую точку нужно в боковую нишу перед дверью. Он не знал законов этого поля и не притворялся, будто знает; просто привык не называть резервом то, что погибнет вместе с основным тросом.

Мастеровой по фамилии Малинин, у которого при сжатии губ появлялась сердитая ямка на подбородке, предложил привязать к верёвкам два разных колокольчика. Идея показалась смешной, пока не выяснилось, что звон слышен по обе стороны белой черты даже тогда, когда голос Чеснокова пропадает. Второй колокольчик нашёлся у доктора: вчера его сняли с носилок, потому что он раздражал пациентов.

— Украдёте медицинское имущество, — сказала Бельская, отдавая его. — Запишите в рапорт.

Нестеров проверил ремни, согнул кисти, потянул страховку сначала правым плечом, затем левым. Под его ногтями осталась машинная смазка; смыть её он успел лишь с ладоней. Сомов потребовал назвать причину, по которой именно этот матрос должен входить.

— У вагонетки кронштейн старого образца. Я разбирал такие на «Соколе». Ползком можно снять ось. Малинин по ширине плеч застрянет, господин капитан.

— Я, выходит, годен только для колокольчиков, — буркнул мастеровой.

— Для лебёдки. Она тяжелее колокольчика.

У Карпова было право отказаться отпустить матроса своего расчёта. Он смотрел на капитана, не на Нестерова. Между ними шла обычная, немагическая борьба людей, каждый из которых должен будет потом подписать смерть чужого человека своей фамилией.

— Идёте до первой остановки, — сказал Сомов. — Если слышите три удара подряд от любого колокольчика, возвращаетесь. Не обсуждаете, что, может быть, ещё шаг — и спасение. Возвращаетесь.

Нестеров повторил приказ слово в слово. В штольню он вошёл на животе, подавая перед собой гаечный ключ, будто тот мог ощупать воздух. Стороннему человеку показалось бы, что его тянут назад: колокольчик возле правого плеча звенел уже возле рельсов, а носки сапог оставались у решётки. Андрей заставил себя смотреть только на метки каната. Пятая ушла под белый край, шестая осталась на виду. Голос матроса звучал из дальней стены.

— Вижу ногу. Вагонетку удерживает не подпорка, а ремень. Ремень не наш.

— Какой? — спросил Ковалёв.

— Тканый, плоский. На нём два знака. Первый — стрелка, второй не разберу.

Тучкова остановила работу раньше, чем он успел снять крепление. Белая полоса потемнела и отодвинулась на ладонь. Рельсы под Нестеровым остались на месте, а его тень на стене поползла в сторону. Она отбила три удара по левой линии. Из штольни откликнулось один раз. Не подтверждение приказа — просьба подождать.

— Чесноков пришёл в сознание, — сказал Нестеров через минуту. — Говорит, если снять ремень, тележка его придавит.

— Тогда выйдите и сообщите это снаружи, — сказал Сомов.

— Ему страшно.

— Я не спрашивал, страшно ли ему.

Укол был суровее, чем требовалось. Сомов знал это и всё же не исправил: суровость слышит человек, который уже ищет повод остаться. Нестеров пополз назад. Когда он оказался у решётки, Ковалёв заметил, что на его левом рукаве нет расстёгнутой пуговицы: минутой раньше она была. Матрос сам ничего не почувствовал. Пуговица лежала на полу в двух саженях от вагонетки.

— Фиксируем, — сказала Тучкова. — Ни шага без нового измерения.

К четырём часам сделано было не то чтобы много: разгружена тележка, дважды пройдена треть короткой штольни, перевязана верхняя линия и установлена подпорка. Для Чеснокова, прижатого железом, эти часы, должно быть, имели другую длину. Он начал бредить, требовал не записывать фамилию Ремезова при открытой двери и разговаривал с кем-то по имени Пётр Иванович. Разговора за дверью никто не слышал. Карпов отвечал ему при каждом возвращении в сознание.

— Фома? — спросил однажды Чесноков.

— Здесь я.

— Если скажут, что нас с Крайновым за плату повели, не верь. Он концы засчитывал. У него монета не сходилась.

— Верю. Теперь дыши.

Андрей записал имя Петра Ивановича отдельно. Людей с таким именем в России хватило бы на несколько полков; именно поэтому чужая попытка скрыться за ним выглядела правдоподобной. Ремезов был конкретнее. В старых ведомостях склада он проходил приказчиком, который заказывал смазку для подъёмников. На нынешнем объекте его не было в списках уже два месяца. Бумага умела отпускать человека по службе, пока человек продолжал работать под землёй.

Во время перерыва Андрей вышел в боковую камеру, где на лавке сохли чьи-то рукавицы. Дробышев, перевязанный от кисти до локтя, пытался застегнуть мундир непослушной левой рукой. Андрей хотел помочь, но Дробышев выставил локоть.

— Сначала сами живите, потом чужие пуговицы.

— У тебя пальцы белые.

— А у вас лицо зелёное. Совсем поровну.

Дробышев замолчал, когда по коридору прошла Тучкова. Вчера Андрей остановил цепь, которая должна была ударить по нему. От этого незнакомое чувство между двумя людьми не становилось проще: спасённый не хотел, чтобы ему ежедневно напоминали о спасении, спасатель не понимал, что произошло с его собственной рукой.

— Бельская допускает тебя наверх? — спросил Андрей.

— Допускает до табурета в трёх шагах от двери. Дальше со мной пойдёт фельдшер. Не завидуйте.

Снаружи пахло торфом, холодным железом и кашей из походной кухни. Телеграфист Илья Климов сидел возле катушки кабеля и сушил над свечой мокрый листок. Слова едва различались: «обоз с портовыми клеймами; описи не совпадают». Климов прикрыл бумагу ладонью и объяснил, что сообщение адресовано Сомову, но у склеенных половин адреса разная нумерация. Такое случалось с испорченными лентами. Почти никогда — дважды подряд с одной и той же грузовой ведомостью.

— Сохрани обе ленты, —