Служба продолжается - Вильгельм

Настоящая работа шла глубже.

Глава 17. "Чужие схемы"

Северный комплекс, 26 октября 1890 года

Сигнал повторился через двадцать семь минут.

Карпов услышал его первым, хотя за это время успел трижды проверить решётку, поменять повязку Кулешову и заявить, что подземные насосы бьют, как расстроенный корабельный котёл. Он поднял руку. В зале перестали переговариваться. Из-под камня пришли три коротких удара, один длинный и два коротких.

— Не спешите радоваться, — сказал Оболенский.

Боцман не обиделся. Он сам продиктовал Ростовцеву точное время, силу каждого удара и расстояние от решётки до места, где его ещё было слышно. Мичман исписал половину листа и вернулся с вопросом:

— Если это наш человек, почему не назовётся?

— Потому что у него молоток, а не телеграф, — ответил Карпов. — И потому что мы с ним через железо разговариваем.

Они ответили тем же порядком, заменив последний удар двумя короткими паузами. Настоящий сигнальщик должен был узнать служебную проверку минной команды. Внизу долго молчали. Потом прозвучали три удара, два, четыре.

— Номер расчёта Чеснокова, — сказал Карпов. — До перевода в патруль был у минёров.

— Могли узнать, — возразил Оболенский.

— Могли. Только теперь надо выяснить, от кого.

Андрей сидел у опоры, держал флягу между ладонями и заставлял себя не вставать. За последние сутки слово «возможно» приобрело вес: возможно, человек жив; возможно, ловушка; возможно, обе вещи сразу. Он смотрел на решётку и представлял не героя в темноте, а больного, который стучит последней силой, пока люди наверху тщательно соблюдают приказ.

Осторожность не была трусостью. Но от этого ждать не становилось легче.

Внешняя связь принесла известие о наземном подкреплении только на рассвете. Дорогу размыло, один мостик через овраг пришлось настилать заново. Первым вошёл капитан 2-го ранга Павел Осипович Сомов, за ним инженер Ковалёв с инструментами, доктор Бельская, трое мастеровых и шестеро моряков. Все промокли, будто шли по дну моря.

Бельская не стала слушать доклад до осмотра. Кулешова посадила на ящик, сменить повязку велела фельдшеру Мартынову. Дробышеву проверила пальцы, кожную чувствительность, температуру и кровоток. Оболенский показал висок и выслушал приказ не пользоваться полем. Андрей попытался сообщить, что его состояние уже описала Тучкова, но доктор подняла его подбородок, посмотрела в глаза и сама посчитала пульс.

— Вашу способность к точной самооценке мы вчера наблюдали, — сказала она. — Лежать после осмотра сможете?

— Если люди внизу не требуют переносить их одному.

— Не требуют. Они даже не знают, что вы здесь.

Она выдала ему светлую контрольную пластину и разрешила только наблюдать с безопасного края зала. Порог запрета назвала вслух при Сомове и Гребневе по телефону, чтобы Андрей не мог потом изобразить недоразумение.

Ковалёв привёл матроса 1-й статьи Савелия Петровича Нестерова — худого, длиннорукого, с рыжей щетиной и пальцами, которые привычно искали на ремне не оружие, а ключ. Тот первым проверил крепления грузовой балки, потом спросил, есть ли здесь чай. Карпов ответил, что чай будет, когда появится повод его пить.

— Тогда повод уже найден, Фома Савельевич, — сказал Нестеров. — Внизу свой.

— Сначала достанем, — сказал боцман.

Сомов командовал прибывшими, Оболенский оставался командиром верхнего помещения. Они не тратили времени на спор о том, чей приказ важнее: распределили ответственность перед свидетелями. Ковалёв отвечал за механическую разгрузку. Тучкова — за наблюдение поля, но не за эксперимент. Карпов — за страховку и связь с человеком за решёткой. Андрей — за замеченные угрозы; он мог требовать остановки работы, но не отдавать распоряжений морякам. После вчерашнего разговора это уточнение звучало как крепко зажатая дверная ручка: открыть можно, выломать нельзя.

Перед снятием щита наружный караул получил второй путь отхода, Бельская — носилки в соседнем помещении, а все участники — свои места. Водяной насос остановили на полминуты. Сигнал за решёткой сохранил тот же ритм.

— Не акустическая петля от машины, — сказал Ростовцев.

— От машины — нет, — согласилась Тучкова. — Оставьте остальные возможности открытыми.

Щит отодвинули на ширину ладони. В глубине заискрился белый край. Линия была не там, где на вчерашней схеме нарисовали трещину: рельсы уходили прямо, а свет пересекал их под углом, не отбрасывая тени. После пяти саженей штольня словно удлинялась. Фонарь освещал дальнюю вагонетку, но измерительная лента, посланная к ней по полу, требовала уже двадцатой сажени.

— Короткая дорога до беды, длинная обратно, — сказал Нестеров.

— Вы это сейчас видите или предполагаете? — спросил Ковалёв.

— Вижу, что вам нужен трос вдвое длиннее.

За вагонеткой показалась рука в морском рукаве. Кто-то стукнул по борту трижды.

— Чесноков! — позвал Карпов.

— Здесь… — донеслось из штольни. Голос пришёл не от руки, а будто из-под пола. — Не идите прямо. Рельса ходит.

В разговоре было достаточно человеческой неточности, чтобы подозрение ослабло, но недостаточно, чтобы его отбросить. Чесноков подтвердил номер расчёта, назвал кличку старого миноносца, на котором служил с Карповым, и ошибся в фамилии писаря, недавно переведённого в штаб. Именно ошибка убедила боцмана сильнее трёх правильных ответов.

— Нога зажата тележкой, — сообщил пленный. — На мне какая-то верёвка. Они ушли ниже. Зотова с Поспеловым повели. Крайнов мёртв.

Сомов долго смотрел на штольню. Когда-то он потерял матроса в обычном угольном бункере: человек погиб не от огня, а потому, что трое спасателей рванули одну дверь сразу и обрушили перегородку. С тех пор капитан считал минуты спасения вместе с весом всех дверей.

— Сначала зафиксировать вагонетку, — сказал он. — Никакой пешей беготни к нему.

Ковалёв принёс ручную лебёдку. Нестеров и двое мастеровых поставили раму на анкеры в чистой породе. Карпов пробовал бросить тонкий конец, но верёвка на третьей попытке вернулась мокрой и короткой, хотя зашла за белый край далеко. На четвёртой исчезла целиком. За неё никто не дёрнул.

Андрей попросил бумагу и нарисовал две возможные формы пути. Одна объясняла удлинение простой складкой пространства, другая — смещением входа относительно выхода. В первой схеме можно было тащить вагонетку по рельсам. Во второй груз мог появиться на стороне людей другим боком или вместе с частью стены.

— Почему вы предпочитаете вторую? — спросила Тучкова.

— Потому что верёвка вернулась с водой. Здесь воды нет.

Тучкова положила её на пластину. На стекле выступили четыре узкие полосы соли, не похожей на морскую. Ковалёв надписал образец, поставил время и запретил кому-либо пробовать кристаллы на вкус. Один мастеровой уже собирался. Он засмущался, но не стал спорить.

Впервые за ночь Андрей ощутил, что за решёткой скрыта не одна подпольная лаборатория. Для этих людей соль была маршрутной отметкой. Кто-то провёл здесь такую дорогу достаточно раз, чтобы перестать удивляться мокрой верёвке.

Пока