Служба продолжается - Вильгельм

— У нас может не быть часа, — сказал Андрей.

Тучкова посмотрела на него.

— Поэтому идём к рамам и выясняем, что они сделали.

Оболенский оставил Кулешова у насосной с сигнальной линией. Остальные спустились по железной лестнице. С каждым пролётом гул становился не громче, а глубже. Его уже ощущали зубы. Свет ламп вытягивался в тонкие белые полосы, когда человек поворачивал голову.

На нижней площадке Ростовцев поднял руку.

— Тень.

Его тень падала вправо, хотя лампа висела справа от плеча.

Тучкова проверила прибор и провела ножом в воздухе. Тень дрогнула, вернулась на место.

— Отражение соседнего объёма. Не наступайте туда, где была голова тени.

В каменном полу на этом месте открывалась узкая трещина. Из неё тянуло солёным холодом.

— Море под нами? — спросил Дробышев.

— По глубине — нет, — ответил Карпов. — До воды ещё саженей десять.

— Значит, не наше море, — сказала Тучкова.

Никто не пошутил.

Главный зал был высотой в два этажа. Старые каменные опоры окружали круглую выемку в центре. Над ней стояли четыре резонансные рамы — медные прямоугольники, вложенные один в другой и подвешенные на изоляторах. От рам к стенам расходились трубки, провода и серебряные цепи. По полу шли канавки с чёрной жидкостью. Жидкость двигалась против уклона.

В центре выемки находилась трещина.

Не в камне. В воздухе.

Сначала Андрей видел только белую вертикальную линию длиной около двух метров. Потом линия раскрылась на толщину пальца, и внутри показалась темнота с редкими зелёными вспышками. Края не стояли на месте: они дрожали, раздваивались, иногда уходили в сторону, не меняя положения самой трещины.

— Естественный разлом, — тихо сказала Тучкова. — Рамы заставляют его держать форму.

— Он ведёт куда-то? — спросил Ростовцев.

— Любая трещина ведёт куда-то. Вопрос — сколько времени путь остаётся тем же.

Оболенский приказал выставить охранение. Дробышев занял левую опору, Карпов — правую. Ростовцев остался у лестницы. Андрей проверил боковые галереи. Одна была завалена старым камнем, вторая закрыта решётчатой дверью. За дверью виднелись ещё помещения и рельсовый путь, уходящий вниз.

На дальней стене висела доска управления. Десятки рубильников, поворотных дисков и рунических пластин. Часть подписей была по-русски: «сведение», «фаза», «внешний отвод», «ручной сброс». Несколько — по-немецки. На одной шкале стояли японские цифры.

— Международная наука, — сказал Андрей.

— Или международное преступление, — ответил Оболенский.

Тучкова ходила вдоль рам, снимая показания. Чем ближе подходила к трещине, тем медленнее двигалась. Воздух давил на тело, как вода на глубине. Андрей чувствовал старые шрамы: колено, бок, ключицу, место последнего ранения. Боль не усиливалась, но каждый участок вдруг становился отдельным и отчётливым.

— Фон семь и три внутри контура, — сказала Тучкова. — Снаружи экран скрывает большую часть. Накопители питают рамы, насосы возвращают утечку. Если ничего не делать, система перегреется. Если выключить неправильно, разлом получит весь запас сразу.

— Возможен безопасный порядок? — спросил Оболенский.

— Возможен менее опасный. Нужно разомкнуть внешние пары рам на четверть, открыть отвод и только потом снизить насосы. Для первого шага требуются двое: я у доски, человек у механического фиксатора.

— Я пойду.

— У вас металлическая школа. При срыве рамы она потянет ваш контур как заземление.

— Кто тогда?

Тучкова посмотрела на Андрея.

— Он.

Оболенский ответил мгновенно:

— Нет.

— У него нет оформленного внешнего контура, а внутренний слаб. Для машины он почти изолятор.

— Почти — плохое слово.

— Лучшего у нас нет. Карпов и Дробышев имеют устойчивый внутренний путь, Ростовцев обучен барьерной основе. Вы — худший выбор после меня.

— Плеханов не обучен работе с механизмом.

— Фиксатор механический. Повернуть колесо по метке и удерживать.

Андрей подошёл, остановившись за внешней границей контура.

— Покажите без включения.

— Я ещё не приказал, — сказал Оболенский.

— Поэтому не трогаю.

Лейтенант сжал рукоять револьвера, потом заставил руку расслабиться.

— Сначала оценим отход. Ростовцев, связь с Кулешовым. Дробышев, проверить решётчатую галерею с места. Карпов, путь к лестнице свободен?

Приказы были правильными. Андрей не торопил.

Связь с насосной держалась по переносному проводу. Кулешов доложил: давление продолжает расти, из правого прохода дважды слышались шаги, но дверь не открывалась. Ростовцев передал ему порядок возможного отхода. Дробышев увидел за решёткой склад ящиков и ещё одну лестницу вниз. Карпов проверил ступени и отметил места, где тень могла обмануть.

Только после этого Оболенский разрешил подготовку сброса.

Тучкова объяснила фиксатор. Большое бронзовое колесо управляло расстоянием между двумя рамами. Красная метка означала рабочее сведение, жёлтая — четверть сброса, белая — полное разведение. Колесо следовало повернуть плавно за четыре оборота и удерживать, пока она меняет фазу на доске. Если оно рванётся назад, отпустить и отойти — не пытаться удержать телом.

— Услышали последнее? — спросила она.

— Да.

— Мужчины вашего склада часто считают, что приказ отпустить относится к другим.

— У меня нет желания победить механизм в рукопашной.

— Это обнадёживает.

Андрей снял рюкзак. Автомат остался в чехле у правой опоры рядом с Карповым. Винтовку он поставил так, чтобы взять одним движением. Перчатки не снимал.

Оболенский занял место между ним и трещиной. Серые линии на пальцах лейтенанта стали ярче. Из нагрудника вышли две тонкие металлические пластины, развернулись и зависли перед ним щитом.

— При угрозе я закрываю вас, — сказал он. — Команду отхода выполняете сразу.

— Принято.

— Тучкова?

— Готова.

Андрей взялся за колесо.

Бронза была тёплой. Под ладонями шла мелкая дрожь. Он проверил положение ног, путь назад и людей: Дробышев слева, Карпов справа, Ростовцев у лестницы, Оболенский впереди. Каждый видел свой сектор.

— Начали, — приказал лейтенант.

Первый оборот дался легко. Рамы разошлись на несколько миллиметров. Белая трещина в центре стала уже.

Тучкова повернула три диска. Рунические пластины на доске загорелись янтарным.

— Ровно. Второй.

На втором обороте сопротивление выросло. Андрей не ускорялся. Машина хотела вернуть колесо, но пока силы хватало без внутреннего отклика.

— Фаза уходит вправо, — сказала Тучкова. — Стойте.

Он удержал.

В глубине решётчатой галереи что-то упало.

Дробышев повернул винтовку.

— Движение!

— Не покидать пост, — приказал Оболенский. — Цель назвать.

За решёткой никого не было. Потом между ящиками прошла тень — низкая, слишком быстрая. Ещё одна появилась на стене, хотя предмета, который её отбрасывал, Андрей не видел.

Тучкова не отрывалась от доски.

— Пространственный карман в боковой галерее. Разведение рам сдвигает край.

— Прекратить? — спросил Оболенский.

— Нельзя резко. Ещё пол-оборота, потом зафиксирую.

— Плеханов, продолжить. Остальным приготовиться.

Андрей повернул колесо.

Решётчатая дверь выгнулась наружу.

Не ударилась — именно выгнулась, будто пространство за ней стало шире проёма и давило изнутри. Железные прутья застонали. Между ними показалась блестящая серая конечность. Сустав сгибался в две стороны. По коже пробегали зелёные искры.

Дробышев выстрелил. Пуля ударила в конечность, брызнула чёрная жидкость. Существо