Служба продолжается - Вильгельм

— Крик слышали отсюда, — сказал Ростовцев.

— Или нам показалось, — заметила Тучкова. — При таком поле акустическая складка может принести звук из соседнего помещения, снаружи или из прошлого часа.

— Прошлый час кричать не может, — сказал Дробышев.

— Пространство об этом не знает.

Оболенский назначил сигналы: один свисток — остановиться, два — назад, три коротких — угроза. Стрелять только по видимой цели. Дробышеву велел не использовать внутреннее усиление дольше трёх вдохов без необходимости. Андрей получил отдельное распоряжение держать автомат в чехле до приказа.

— Местная винтовка для вас непривычна, — сказал лейтенант.

— Затвор, спуск и мушка привычные.

— Не спорьте с формулировкой каждого приказа.

— Не спорю. Докладываю готовность.

Оболенский посмотрел на него, решил не продолжать и дал знак двигаться.

Первые тридцать шагов коридор шёл прямо. Потом разветвлялся. На левой стене висела доска со схемой эвакуации, нарисованной от руки. Большую часть бумаги содрали, но сохранились стрелки к «насосной», «жилой», «рамам» и «нижней штольне». Выход был обозначен только один — тот, через который вошла партия.

— Значит, ушли мимо нас? — спросил Ростовцев.

— Есть другой ход, не нанесённый на схему, — ответил Андрей. — Иначе одежда у парохода не имела смысла. Ремезов мог пройти сюда после Архангельска только вратами или заранее подготовил людей. Скорее второе.

— Вы опять занимаетесь следствием, — сказал Оболенский.

— Рассматриваю пути отхода.

— Этим занимаетесь правильно.

Левая галерея привела в жилое помещение. Вдоль стен стояли восемь коек, железная печь и длинный стол. На столе — две миски с застывшей кашей, кружки, хлеб, раскрытая пачка дешёвых папирос. В печи ещё тлели угли. Один стул лежал на боку.

Люди ушли недавно и торопились.

Карпов проверил золу.

— Часа четыре. Не больше шести.

— До того, как мы нашли дверь, — сказал Ростовцев.

— Они могли видеть сигналы на берегу, — ответил Оболенский. — Осмотреть без касаний.

В шкафчиках остались рабочие рубахи, дешёвое бельё, пачки писем и два флакона лекарства. Деньги забрали. Документы тоже. На стене висел календарь, где двадцать четвёртое октября было обведено красным. Под датой написано: «смена рам, группа Б».

У дальней койки Андрей заметил морскую пуговицу. Не пришитую — лежащую под ножкой. Карпов поднял щипцами. На обратной стороне была царапина в виде креста.

— Базовая, — сказал боцман. — Такие выдают всем нижним чинам флотилии.

— Могла попасть с одеждой или от пленного, — произнёс Оболенский. — В пакет.

Под матрасом нашли бинт с засохшей кровью. На ткани сохранился запах медицинского спирта и тот же сладкий след сонного состава, что был на игле Ремезова. Рядом — хлебные крошки и деревянная ложка, ручка которой была обломана, чтобы край стал острым. Кто-то пытался сделать оружие.

Карпов долго смотрел на койку.

— Чесноков бы попытался.

— Не только он, — сказал Андрей. — Но человек здесь лежал не добровольно.

В соседней комнате обнаружили железную решётку, прислонённую к стене, и кольца в полу. Решётку сняли с дверного проёма совсем недавно. За ней находился узкий вентиляционный ход. Пыль у входа была сметена коленями и ладонями.

— Выбрались? — спросил Дробышев.

Андрей посветил в ход. Через три метра тот уходил вниз и становился слишком узким для взрослого мужчины.

— Или пытались. Следы только к отверстию. Обратных не видно.

Кулешов позвал ещё раз. Из глубины вентиляции пришёл долгий стон, похожий на человеческий.

Дробышев шагнул ближе.

Тучкова схватила его за ремень.

— Не человек. Слушайте повтор.

Стон возник снова через восемь секунд, совершенно одинаковый. Потом ещё раз. Это воздух проходил через погнутую решётку в глубине, превращая ритм насосов в голос.

— Вот ваш крик снаружи, — сказала она.

Оболенский ничего не ответил. Он вошёл из-за этого звука и теперь понимал, что основание оказалось ложным. Но приказ Гребнева разрешал искать людей, и следы плена были настоящими.

— Жилое осмотрено, — сказал лейтенант. — Идём к насосной. Нижнюю штольню пока не открывать.

В коридоре Андрей остановился у бочки с песком. Она стояла под табличкой «ПРИ ПЕРЕГРЕВЕ ЗАСЫПАТЬ КАНАЛ», но была наполовину пуста. Совок валялся рядом. На холодной трубе иней стал толще.

— Температура меняется, — сообщил он.

Тучкова приложила к трубе пластину.

— По ней отводят остаточный внешний поток. Чем больше инея, тем сильнее нагрузка.

— При нормальной работе?

— До пальца толщиной за сутки. Здесь уже два.

— Значит, установка разгоняется.

— Или кто-то перекрыл выход.

Они ускорились.

Насосная занимала старый зал с низкими сводами. Четыре машины стояли на каменных фундаментах. Каждая имела паровой привод, но вместо привычного цилиндра рядом вращалась клетка из медных колец. Трубы уходили не только в стены, но и в пол. Стрелки манометров дрожали у красной отметки. В воздухе висел металлический привкус.

На рабочем месте лежал раскрытый журнал. Верхние страницы вырвали, нижние залили чернилами. В печке для бумаг тлела куча листов. Кто-то бросил их слишком много разом: огонь задохнулся, края обуглились, середина могла сохраниться.

Тучкова не позволила доставать бумаги.

— Сначала безопасность. Архив никуда не убежит.

— Люди думали иначе, — сказал Андрей.

На столе стоял чайник. Вода была тёплой. Рядом валялась перчатка с обожжёнными пальцами и кровь — несколько капель, ведущих к правому проходу. След обрывался у медной полосы в полу.

Оболенский отправил Кулешова проверить проход на десять шагов. Боцманмат вернулся: дальше закрытая дверь, за ней тишина.

— Никого, — доложил он.

— Оставляем метку. Главный зал где? — спросил лейтенант.

Тучкова указала вниз.

— Рамы под нами. Насосы не качают вещество. Они гонят поле по контуру через раствор в трубах. Четыре линии сходятся ниже.

Андрей обошёл первую машину, не приближаясь к кольцам. Паровой привод работал неровно. На регуляторе частоты стоял рычаг, притянутый проволокой в верхнем положении. Предохранительный клапан был закреплён деревянным клином.

— Кто обслуживал, хотел максимальную мощность, — сказал он.

— Перед уходом могли форсировать, чтобы закончить опыт, — предположил Ростовцев.

— Тогда сняли бы клин, когда уходили. И не оставили бы пар. Здесь людей нет, а машины работают на красной отметке.

Оболенский подошёл.

— Саботаж?

— Похоже на оставленный утюг, только утюг размером с дом. Они знали, что мы войдём. Бумаги жгли, людей вывели, регуляторы закрепили. Ждут, что всё разнесёт и спишут на аварию.

— Уверены?

— В намерении — нет. В состоянии техники — да. Нормальный механик так не оставляет даже машину, которую ненавидит.

Карпов проверил второй привод.

— Здесь тоже клин. И питательная вода открыта полностью.

— Если просто перекрыть пар? — спросил Оболенский.

Тучкова покачала головой.

— Поле уже циркулирует. Резкая остановка насосов даст обратный удар по накопителям. Именно это могло иметься в предупреждении Долгорукова. Нужен последовательный сброс: сначала развести рамы, потом опустить плотность, затем глушить приводы.

— Сколько времени?

— Если система стандартная — час. Она не стандартная.

Стрелка первого манометра поднялась ещё