Град на холме - Дмитрий Чайка

— Му-гу! — восторженно хрюкнул раб, сунул в котел палец, поморщился и тут же снял посудину с огня.

— Началось превращение! — Эпона завороженно смотрела, как густая мутная жидкость понемногу расслаивается, выталкивая наверх золотисто-коричневый слой. Пахло мокрой собакой, старой выгребной ямой и прокисшим вином, но девушке было плевать. Она уже не чуяла этой мерзости, ее волновало совсем другое. Муга спешно собирал тягучую, как молодой мед, жидкость и переливал ее в широкую глиняную корчагу. Верхний слой становился все тоньше, и он собирал его с осторожностью, чтобы не зачерпнуть мутной дряни, что плавала под ним.

— Му-гу, — сказал он, показывая на первую посудину, где на поверхности плавала тонкая радужная пленка. Готово, мол, хозяйка(2).

— Промой несколько раз, — скомандовала Эпона, — смешай с дегтем, а потом проветри здесь.

— Угу, — почти по-человечески промычал раб.

* * *

Дагорикс очень любил и брата, и его жену, но обоих слегка побаивался. Даже красотка Эпона не вызывала у него, как у мужика, никаких чувств, только неясное опасение. Он себя перед ней полным дураком чувствовал, а кому из мужей такое понравится. Место бабы у очага и рядом с коровой. Уж точно не в отцовской берлоге, где старик колдовскими делами занимается. Вот поэтому, когда невестка вошла к нему в дом и расцеловалась с его женой Виндоной, которая даже по слогам читать не умела, Даго понял, что этот день закончится скверно. Вот прямо к сердцу что-то подступило, как бывало всегда, когда он чуял засаду секванов. Боги часто предупреждали его, что впереди засел отряд, прикрывающий тех, кто гнал к границе украденных коров. От Эпоны просто разило неприятностями, хоть и выглядела она совершенно невинно, спокойной, невозмутимой красотой напоминая иберийскую богиню Феано. Жена брата смотрела в пол, сложив руки на выпуклом животике, а говорила так сладко, что у Даго даже волосы на загривке поднялись.

— Поможешь мне, братец? — медовым голосом спросила она.

— Что нужно? — напрягся Даго.

— Ненужный сарай, — захлопала ресницами Эпона, — и несколько свиней, которых придется потом забить. Это очень важно.

— Вот дерьмо, — Дагорикс встал из-за стола, за которым завтракал, вытер густую щетку усов и продолжил. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— Тебе понадобится лук, — мило улыбнулась Эпона.

Это был его, Дагорикса, собственный сарай, и его собственные свиньи. Бывший вергобрет обвязал наконечник паклей, макнул его в густую, вязкую массу, обвалял в порошке серы и наложил стрелу на лук.

— Сам себе не верю, что делаю это, — произнес он сквозь зубы, до скрипа натянул тетиву и скомандовал немому рабу. — Давай!

Раб поджег паклю, и стрела с веселым гулом описала крутую дугу и воткнулась в крышу сарая. Зажигательные стрелы — полное дерьмо. Они часто гаснут в полете, и обычно толку от них никакого. Но только не сегодня. Тут стрела даже не думала тухнуть. Напротив, она пылала веселым пламенем, разгораясь все сильнее непривычно ярким цветом. Сухая как порох кровля занялась быстро и, как ни старались слуги, сарай спасти не удалось. Уже через двадцать ударов сердца высоченная крыша полыхала жарким костром, который с ревом посылал к небу острые языки пламени.

— Неплохо, — сказал Даго, который оценил свой выстрел по достоинству. — Даже почти не жалко сарая. Только толку от этого немного. Если нужно чужой город взять, то палить его не след. Без добычи останешься. А если уже взял, то его и так сжечь можно. Хотя… Все равно полезная штука.

— Свиньи, — скромнейше напомнила Эпона.

— Пошли, — поморщился Даго. — Их тоже жечь будешь, невестушка?

— Не совсем, — усмехнулась Эпона.

Дагорикс даже себе не хотел признаться, что им овладел какой-то ребяческий азарт. И что сарай он сжег исключительно из любопытства. У него, как у мальчишки, сердце обмирало от дурацкой проделки. Тем не менее, Даго делал непроницаемый вид, хотя шальное веселье так и лезло наружу. Он страсть как любил из пушек стрелять, даже больше, чем грабить. Вот поэтому немалое стадо свиней сегодня на выпас не погнали, а босоногие мальчишки, живо обсуждавшие господскую прихоть, расселись на жердях загона, как воробьи. Свиньи толпились в загоне, хрюкали недовольно. Матерая свиноматка, черная, с седой щетиной на загривке, уставилась на них маленькими злыми глазками и угрожающе хрюкнула. Она как будто что-то поняла, и ей это ужасно не нравилось.

— Разгони их, — девушка показала на ребят и протянула небольшой кувшинчик с узким горлом, из которого торчал фитиль.

— Это что? — подозрительно уставился на нее Дагорикс. — На гранату похоже.

— Она и есть, — мило улыбнулась девушка. — Только немного другая. Тут две камеры, в одной та жижа, которой ты сарай сжег, а во второй — щепотка пороха. К нему ведет жгут, вымоченный в селитре. Нужно поджечь и бросить в самую гущу стада.

— Ну и на кой? — не понял Даго.

— Надо посмотреть кое-что, — уклончиво произнесла Эпона. — Поэтому в самый центр бросай.

— Как скажешь, — хмыкнул Даго, который безумие происходящего оценил по достоинству. Скот — основа жизни кельтов и мерило ценности абсолютно всего, даже жизни человеческой. То, что он делает — это как пули из золота лить, тоже осознать невозможно. Тем не менее, Даго ей верил. Что-то его невестка хотела понять, для чего ей нужна была тесная толпа, пусть и состоящая из свиней.

Даго поджег фитиль, а когда шипящий огонек добежал до половины, широко размахнулся и бросил, что было сил. Кувшин влетел в стадо, голодно хрюкающее за плетеной изгородью, а потом взорвался. Звук был не громче хорошего удара палкой по дереву, но свиньи и такого не слышали никогда. Горшок разлетелся десятком осколков, и в то же мгновение из его центра выплеснулось что-то черное, маслянистое, вонючее, вспыхнувшее вдруг оранжевым облаком. Пламя жадно лизнуло ближайших свиней, и мир заполнил истошный визг.

Рыжий подсвинок взлетел на дыбы. Никогда Эпона не думала, что свиньи вообще могут стоять, словно люди. Он заверещал так, что заложило уши, и рванул прочь, разбрызгивая горящую жижу, которая растеклась по навозной луже и даже не думала тухнуть. Следом за подсвинком рванули остальные. Загон словно взорвался движением.

Черная матерая свиноматка, та, что злобно смотрела на Даго, теперь неслась прямо на плетень, и у нее горел бок — ровно, ярко, как факел. Жирное пламя не гасло, не