Гражданская война - Виктор Сергеевич Мишин

Уже начали было прощаться, допивая местный чай, как случилось все же то, чего и опасались. Один из бойцов проговорился. Надо признать, не по своей воле, сработал рефлекс. В хате крутился мальчонка лет десяти, белобрысый, худенький, но крайне дерзкий и не стесняющийся ничего, я таких в будущем видел, у кавказцев детки себя так любили выставлять. Он постоянно бродил между нами, то саблю у бойцов потрогает, то винтовку. И вдруг, в очередной раз лапая саблю у нашего красноармейца, он ляпнул:

– Эх, батька не берет меня на войну, я бы тоже саблей вж-у-у-х голову краснопузому, чтобы как арбуз!

И боец у нас не выдержал и вскочил.

– Да ты что, малец, очумел? Что тебе красные сделали?

Я даже рот открывать не стал, было понятно, что пора бечь. Но дело на этом не окончилось, все присутствующие, а было их немало, сидели с открытыми ртами, боясь начать говорить первыми, но малец оказался смелее, чем мы думали. Он вдруг выхватил из рукава длинный нож, вот же засранец, да и полоснул наотмашь.

Наш красноармеец хоть и не ожидал такого поворота, но все же успел рефлекторно дернуться назад. Лезвие ножа прошло по его щеке, лишь царапнув кожу, а могло бы и горло вскрыть, если бы он не среагировал. Боец вскочил на ноги, мальчишка бросился из хаты, все вокруг загалдели, лишь мы с Ванькой оставались пока внешне спокойными, отслеживая происходящее и аккуратно нащупывая пистолеты под столом.

Боец, пострадавший от ножа мальчишки, кинулся на улицу следом за ним, местные – туда же. Я, предчувствуя беду, наконец тоже вскочил. Выбежав, застал картину. Наш парнишка, подняв винтовку, уже целится в удаляющуюся фигуру мальца, бегущего прям со скоростью хорошего такого спринтера.

– Отставить, боец! Винтовку на плечо! Выполнять, живо! – ору я.

Тот еще секунду продолжает целиться и, если бы не Ванька, наверняка бы попал в пацана. Терещенко подбил ему ствол ударом руки снизу, и пуля ушла в небо. Следующий Ванькин удар был направлен на то, чтобы выбить винтовку из рук красноармейца. Тот орал, кричали и скулили местные, осыпая проклятиями, а я, залепив ему пощечину, чтобы в чувство привести, посмотрел ему в глаза.

– Ты что творишь? Он же малец бестолковый! Забыл, где мы? – говорил я тихо, ровным голосом, так, чтобы слышал меня лишь красноармеец.

– Млять, надоело все! Ты посмотри, командир, это же настоящая контра, они здесь все против советской власти. Даже детей научили убивать!

– Это их выбор, они уже знают, что ошиблись, но характер не позволяет это признать, они проиграют, запомни это. Незачем так дуреть, успокойся.

– Дуреть? Да, я дурею! У меня в село под Воронежем пришли одни такие, папаши таких вот щенков. Вырезали твари всех – детей, баб, стариков… – боец кричал, жестикулировал, а местные, кажется, уже начали готовиться к смерти. – Никого не пощадили, а мой сын и дочка, они еще младше этого гаденыша были, знаешь, что с ними сделали? Их шашками на куски! Твари! Детей шашками! За что? А ты не дал мне убить их выродка…

– Скажи, парень, – мне пришлось так же повысить голос, – ты их тварями считаешь за детей? А кем станешь ты, делая то же самое? Чем ты будешь отличаться? Вот встретишь его папашу, хоть пять раз его убей, это он сделал своего сына таким. Мы потому и победим, что за нами правда и сила. Только слабые могут воевать с детьми и бабами, запомни это хорошенько. Винтовку на плечо, верь, парень, я точно знаю, мы – победим!

Местные не произнесли ни звука, когда мы спокойно, не глядя на них, вернулись к нашим лошадкам, уселись, да и поехали прочь. Ни благодарить, ни угрожать мы не стали, зачем? Ждали, конечно, выстрела в спину, но, видимо, люди все же были в своем уме и понимали, что один выстрел – и хутора не станет, поэтому, вероятно, предпочли не рисковать. Смотрели зло, даже угрожающе, но не сделали и шагу в нашем направлении.

Мне не понять, конечно, что испытывал сейчас красноармеец Петухов, наконец узнал его фамилию, такое себе не представить. Думаю, если бы я был на его месте, то уложил бы всех, даже своих, мешающих мне сорвать злость. Да, скорее всего, я просто стал бы убийцей и закончил свои дни где-нибудь под забором. Нельзя так, но… Как-то надо вразумить бойца, а не то с ума сойдет.

В степи тоже можно передвигаться скрытно, разница с лесом лишь в расстоянии. Там, где в лесу достаточно пройти метров сто и тебя уже никто не увидит, в степи нужно отойти на все пятьсот, но результат тот же. Складки местности, овраги, холмы, все это помогало нам двигаться, но и заставляло напрягаться. Ведь и враги могут так же скрытно идти и появиться неожиданно для нас. Ванька был занят поисками наиболее удобной для нас дороги, мы же, оставшиеся позади, молча ехали, думая каждый о своем.

– Боец, можно тебя на минутку? – подозвал я пострадавшего Петухова. Порез на щеке ему уже кто-то замотал, он теперь, похож на мумию, больно уж неаккуратно ему сделали повязку.

– Слушаю! – парень еще злился, но остывал, надо разговорить его, вдруг удастся встряхнуть.

– Ты где воевал, Алексей? – начать решил издалека.

– Недалеко, почти в Крыму, а что?

– Офицеров стреляли у вас?

– Как и везде.

– Понятно. Ванька у меня из-под Мурома, у него детей не было, молод еще, он в семнадцать на фронт записался. Но всю семью, как и у тебя, пустили под нож казаки. А вот тот, кого твои товарищи ночью из здания контрразведки вытащили, пострадал от наших с тобой товарищей, бойцов Красной армии. Тоже потерял всех, до единого.

– Наши такого не делают, – твердо заявил Алексей.

– Где тут правда, а где ложь, наверное, мы никогда не узнаем, всякое могло быть, но вот племянница моя… Понимаешь, шел я однажды по улицам Петрограда, если точнее, то как раз в разгул анархии. Чтобы не привлекать к себе внимания, углубился во дворы, в столице они такие, что в них затеряться можно, да к тому же проходные, можно полгорода пройти, не вылезая на большие и открытые улицы и проспекты. И вот иду я, а впереди какое-то движение началось. Пригляделся…

Дальше я во всех подробностях описал Петухову ситуацию с Мари и пьяными матросами. Сначала он слушал неохотно, но под конец