Микробиолог. Спасти Ленинград 2 - Валерий Александрович Гуров

Он смотрел на меня настороженно.

— В обмен на что?

— Ни на что, Пётр. Мы не на базаре, торговаться не станем. Вы начнёте выращивать дрожжи сейчас, не через три недели; мы получим ещё одну работающую площадку, город получит продукт. Какой здесь может быть обмен?

— А если ваша ёмкость потом понадобится вам самим?

— Значит, заберём обратно; но к тому времени вы уже должны сами запуститься.

— Очень удобно, — Петя недовольно поёжился, и я вдруг подумал, что они не запустятся ни через три недели, ни через шесть.

Потому что через шесть недель уже начнётся блокада.

— Пётр, сейчас не время спорить, честное слово. Берите, что есть и запускайтесь, на чём есть.

— Хорошо, — выдавил Петя. — Давайте посмотрим вашу ёмкость; но учтите! Если она нам не подойдёт по производительности, или мы не сможем адекватно воспроизвести режимы нашего основного производства…

— Как вам будет угодно.

— И режимы мы будем ставить сами! — выпалил Шорников.

— Разумеется.

— По нашим собственным расчётам!

— Пётр, по чему угодно, хоть по таблице Менделеева, лишь бы дрожжи начали расти.

— Договорились, — сказал он наконец, вновь протягивая руку.

— Отлично, — я пожал ему в ответ, повернулся — и только теперь заметил на краю стола толстую папку с красной полосой и аккуратной надписью: «Поставки».

Это была самая толстая папка во всём кабинете.

Я уже взялся за дверную ручку, когда на столе резко зазвонил телефон.

— Да?.. — Пётр снял трубку. — Здравствуй… Конечно, товарищ Крылова…

Ленка.

И ноги мои сами по себе вдруг замедлили шаг.

— Нет, всё, уже освободился… Да, можно и сегодня… Нет-нет, это вовсе не помешает…

Голос у Пети стал заметно мягче. Не официальный, каким он разговаривал со мной, а мягкий, человеческий.

Каким и положено говорить молодому человеку, которому и двадцати пяти не минул, с красивой девушкой, хоть и секретарём комитета комсомола.

Я усмехнулся. Ну и прекрасно, ребята — удачи, попутного ветра, пусть у вас всё получится.

Взрослый, опытный человек во мне, поживший и повидавший, искренне так и думал. Хорошие ребята; пусть порадуются, пока могут.

И всё же, уже закрывая за собой дверь, я вдруг поймал себя на совершенно нелепом ощущении — словно кто-то без моего спроса и ведома сдвинул что-то в душе.

Глупость, приятель, какая глупость!..

Я ведь прекрасно понимал, что это не мои чувства, совершенно не мои.

Но что-то внутри, что-то от молодого Шереметьева, похоже, придерживалось другого мнения.

Глава 5

Я вышел из здания Лесотехнической академии. Обширный парк вокруг спокойно шумел, деревья зеленели, зенитная батарея осталась далеко справа — а я шёл к Политехнической улице, к станции Кушелевка.

Сейчас, в этой новой жизни я здесь никогда ещё не бывал. Центр города оставался привычен, он мало изменился, слава Богу — не рушили тут всё подряд, как в Москве. А вот окраины, тут всё стало иначе…

На Политехнической я узнал только здание геофиз обсерватории — а вокруг теснились совершенно деревенские домишки. Надо было сесть на трамвай и ехать на работу, но…

Я остановился. Политехническая улица, чуть дальше на север — площадь Мужества; сейчас, в 1941-ом, она ещё никак не называется, разве что в разговорах — Муринской.

А ещё дальше — моя альма матер, мой Политех…

И ноги сами понесли меня на противоположную сторону улицы — ибо к остановке как раз подходил трамвай, «девятка».

Почти пустой в это время дня; кондукторша строго на меня воззрилась, мол, молодой парень, что это он сейчас тут делает? Тунеядствует?

Вид у кондукторши был слово у Бабы-Яги, что с пристрастием допрашивает Иванушку — «дела пытаешь, али от дела лытаешь?»

И я сейчас как раз «лытал» от дела.

…Мы миновали хлебозавод; старые трёх-четырёхэтажные дома в устье 2-го Муринского и Старопарголовского проспектов; по левую руку начинался лесок, где уже стояло памятное даже и мне старый корпус Физико-технического института; а вот и знакомые до слёз серые классические стены — мой Политех!..

— Кольцо, граждане! Трамвай дальше не идёт! — неласково предупредила кондукторша.

Я вылез.

Да, ничего знакомого. Вокруг почти что лес густой, булыжная мостовая, фанерная будочка — да привычная ограда, что тянется вдоль парка.

Ничего нет. Ни станции метро, ни огромных новых зданий, только деревья шумят.

А главное здание Политеха — всё то же. Такое же, как я его помню.

И я невольно шагнул вперёд, мимо сердитой кондукторши, мимо будочки, мимо столба с табличками маршрутов, мимо, мимо — мимо лет, пространств и расстояний, туда, в восьмидесятые, когда я, юный, восторженный и наивный, впервые переступил этот порог.

Нет станции метро, но между корпусами вглубь институтской территории тянется всё та же дорожка, которой я ходил каждое утро осенью, зимою и весной, ну, кроме воскресений.

Здесь, в коридоре, на короткой переменке между лекциями, я наконец набрался храбрости, чтобы подойти к ней.

Руки мои меж тем уже открыли тяжёлую дверь, что вела в главное здание — лестница наверх, к аудиториям; лестница вниз, в подвал — где все и всяческие клубы с секциями вывешивали свои доски объявлений, где собирались туристы, «лесные, водны и горные», словно эльфы из сказок; где менялись снаряжением, искали соратников, организовывали «выходы» и «выезды»…

И я вдруг поймал себя на том, что негромко напеваю себе под нос ту самую «Бригантину», что мы пели хором — и которую начали петь ещё до войны.

Надоело говорить и спорить,

И любить усталые глаза,

Во флибустьерском дальнем синем море

Бригантина поднимает паруса…' [1]

У неё был красивый, сильный и низкий голос, и она отлично играла на гитаре. И мы замирали, сидя у костра, слушая, как она поёт — а я мог только мечтать, чтобы подойти и заговорить.

Ничего ещё нет, и дома её на углу Художников и Просвещения, дома, где ты поджидал её в подъезде, чтобы вместе пойти на занятия…

…Подвал Политеха — длиннейший коридор, протянувшийся через всё здание — был пуст. Я остановился перед участком стены — память не подводила, именно здесь висел стенд секции горного туризма, увешанный записками и записочками, на вырванных листках в клеточку…

Сейчас её ещё нет, она появится много, много позже…