Микробиолог. Спасти Ленинград 2 - Валерий Александрович Гуров

Прошлое не воротишь, и ту юность не проживёшь опять. И девушка, от которой ты не мог отвести глаз на занятиях (вместо того, чтобы писать конспект лекции) так и уйдёт в свою собственную жизнь, лишь улыбнувшись в ответ на робкие твои ухаживания.

'Вот и закончился круг,

Помни, надейся, скучай —

Снежные флаги разлук

Вывесил старый Домбай…' [2]

Но не думай о прошлом, его нет — а ты есть, совсем иной, чем тогда.

Иди обратно и не вспоминай своё настоящее имя. Оно умерло, там, в далёком будущем, что ещё не настало и долго ещё не настанет. Ты — Александр Шереметьев, и прожить должен так, чтобы всё это имело бы смысл.

Я вышел к остановке трамвая, почти ничего не видя вокруг.

'Как пела она, и вздымался огонь, и дружба была горяча,

И ты ведь не знал, и знать не хотел, тепла от другого плеча,

И виделось так, что путь прям и широк, от ветра не прячь глаза —

Но сдвинулись тучи, кривая тропа, и звёзды закрыла слеза…'

Довольно, хватит!

Сколько у тебя установок ещё не запущено, товарищ Шереметьев?

У кого немцы на Луге и оборона вот-вот будет прорвана?

Отставить лирику.

Когда я вернулся в институт и заглянул к Шаркову, Василий Иванович стоял у окна с телефонной трубкой в руке.

— Да поймите же вы, — говорил он с неожиданным для меня раздражением. — Не интересует меня этот ваш квартальный отчёт. Меня интересует, работает завод или нет…

Он замолчал, слушая ответ.

— Понятно… Спасибо… Нет, товарищ директор, не вообще когда-нибудь, а сейчас. Да понимаю я, что завод занят… Нет, опытная установка — тоже производство… Жду ответа официальной телефонограммой. А если нет — перенесём вопрос на заседание горисполкома. Вы этого хотите? Нет?.. Вот я тоже так думаю. Да, я понял. Жду. До свидания… — Шарков устало снял очки, потёр переносицу и только после этого заметил меня… — Вернулись, Александр Сергеевич?.. Ну, что там творится?

Я сел напротив.

— Строят, Василий Иванович. Строят активно, этого не отнимешь. Стараются.

Он едва заметно кивнул.

— Я так и думал. А дальше?

— А вот дальше хуже — монтаж идёт, всё аккуратно, по всем правилам. Но дрожжей там скоро не будет.

— Ничуть не удивлён, — проворчал Василий Иванович. — Они по-прежнему ведь свой идеал возводят, а не реальное производство, верно?

— Совершенно верно — всё штатным должно быть. Насос — определённой производительности, с определённого завода; сепаратор по спецзаказу, сушилка тоже особая. Трубки водомерные заказали, тоже ждут. И вообще, если чего-то нет — тоже просто ждут.

— Трубки водомерные⁈ Да мы им их сами в стеклодувной —

— Вот я так и сказал.

Шарков только головой покачал.

— В мирное время это называется правильной инженерной практикой, — продолжил я. — А сейчас каждый насос, который им «недопоставили», означает ещё неделю ожидания. Каждый вентиль, который тоже нужно как-то по-особому делать — ещё несколько дней. Потом, когда они всё наконец соберут — пусконаладка. Потом устранение замечаний. Потом опытные партии. Потом комиссия…

— … А потом придёт зима — негромко закончил за меня Шарков.

Я только кивнул — возразить на это было нечего.

— Я спрашивал, Василий Иванович, когда они, дескать, рассчитывают получить первые партии?

— И что ответили?

— Да ничего, в смысле — ничего определённого. Якобы «через три недели», но мы-то понимаем, что где три, там сейчас с их темпами и все шесть — то есть никогда; не в том смысле, что совсем никогда, просто не в тот момент, когда они более всего будут нужны городу.

— Значит, остаёмся мы, — негромко сказал Шарков.

— Ну, уже не только «мы», Василий Иванович. К концу недели уже восемь установок работать будет, в том числе две крупных — на Микояна и на Василеостровском гидролизном. У нас, я считаю, третью пора строить. Все автоклавы должны работать, ни один не может простаивать.

У Василия Ивановича чуть дрогнули уголки губ.

— Мыслите, как настоящий производственник, Александр Сергеевич.

— Приходится, — улыбнулся я.

Шарков ещё несколько мгновений смотрел в окно, и неожиданно спросил:

— А знаете, что меня сейчас беспокоит больше всего?.. Ленинградский дрожжевой завод.

— А почему он должен нас беспокоить? — искренне удивился я. — Они свои пекарские дрожжи варят, в смысле наращивают, для хлебозаводов. Загружены полностью. Мы их оттого и не трогали, что там, как говорится, ноги не поставишь, да и скандалов не оберёшься — «вы нам культуры загрязните» или ещё чего.

— Вот я тоже так думал, — мрачно сказал Шарков. — Думал, что у нас в резерве отличное, налаженное производство, которое прекрасно знает специфику дрожжевых культур. Отработаем методику в первом приближении — и можно передавать. И именно поэтому не дёргал их ни одним письмом, — он сделал паузу, — а теперь второй день не могу добиться от них ничего вразумительного.

— Может быть, просто аврал? — предположил я. — Хлебозаводы наверняка требуют дрожжей всё больше.

— Нет, — покачал головой Василий Иванович. — Аврал — это когда отвечают, мол, запарка, некогда лясы точить. А не когда директора всё время на месте нет, главный инженер неизвестно где, секретарь тоже куда-то провалился…

— А кто ж тогда отвечает? — удивился я.

— Сторож, — раздражённо бросил Шарков. — Сторож, и так говорит, словно главную военную тайну охраняет. Мол, ничего не скажу, кто вы такой, не знаю, Шарковым Василием Ивановичем всякий шпиён назваться может…

Я невольно усмехнулся.

— А ведь он, пожалуй, прав. Война на дворе, всех призывают к бдительности. Человек, может, просто на проходной сидит, но при этом головой за завод отвечает. Ему проще дураком показаться, чем однажды лишнее брякнуть не тому человеку.

— Возможно… Но это не отменяет того, что сегодня же мы с вами поедем туда лично.

Я задумался — выходило и впрямь очень странно.

Предприятие, выпускавшее хлебопекарные дрожжи для всего Ленинграда, сейчас должно работать без передышки. Хлеб сейчас всем нужен, и городу, и фронту

— Думаете, что-то случилось там, Василий Иванович? Но ведь бомбёжек особых не было…

— Кто ж их разберёт, Александр Сергеевич. Но, когда начинаешь слишком часто слышать «не знаю», причина, как правило,