Нигредо. Созданный из пепла - Ника Грумет

Птицы одна за другой пикировали, больно отклёвывая по кусочку от плоти Богдана. Такое происходило с ним впервые. Он был уверен, что благодаря тренировкам никогда не окажется в такой ситуации. Выходит, тренировки бабушки готовили его не ко всему?

Или это он тренировался недостаточно, чтобы его разум был способен с таким справиться? Он всё это время переоценивал себя? Как давно? Что нарушило работу в механизме его мышления? Какая шестерёнка сломана? Какую заменить? Это он виноват в том, что произошло? Это из-за него старший брат стал врагом не только их семьи, но и всех обелисков? Что он делал не так? Что должен изменить в себе, чтобы такое не повторялось?

Но как такое может повториться? Антон — его единственный брат, других Антонов больше нет, этот Антон — единственный в своем роде. Значит, ошибка была фатальной? Он допустил это даже при том, что у него был всего один брат. Он никчёмен. Слишком никчёмен, чтобы называть себя братом. Слишком никчёмен, чтобы зваться золотым обелиском и наследником клана Полюсовых.

Это всё из-за него.

Если бы он старался лучше, брат не сбился бы с пути.

Богдан был слишком слаб.

Он слишком слаб, чтобы существовать.

Он ни на что не годен.

Он не смог спасти даже собственную семью, как он собрался спасать мир?

Ничтожество.

— Эй, ты в порядке?!

Тихон перепугался ещё больше, когда увидел, что творится с Богданом, и уже сильно пожалел, что рассказал ему про Антона. Богдан уже очень долго стоял неподвижно, глядя стеклянными глазами куда-то в сторону и сильно сжимая рукой ткань на груди, словно от шока не мог даже вдохнуть, не испытывая боли. Когда его дыхание участилось ещё сильнее, Тихон не смог больше молча наблюдать за тем, как Богдан пожирает себя изнутри своими же мыслями. Тот вообще выглядел так, будто у него сейчас начнётся паническая атака.

Богдан резко и глубоко вдохнул, тут же переведя чуть более осознанный взгляд на Тихона. Он помотал головой, с трудом отгоняя стаю хищных птиц, что окружила его разум, желая выклевать остатки живой плоти, и вроде даже стало чуть лучше. Тревога почти нисколько не утихла, но сейчас он хотя бы вновь осознавал, где и с кем находится.

Времени на боль не было. Чтобы хоть как-то попытаться исправить этот ужас, нужно было немедленно прийти в себя и вернуть себе холодный ум. Теперь тревога работала на дело — желание спасти брата пересилило внутреннее «я» Богдана, что так жадно пыталось похоронить себя под весом вины и сомнений в своей значимости. Он всё-таки был довольно сильным и имел право хотя бы попробовать. Только вот что?..

— Мы должны что-то сделать, — холодно сказал Богдан, пристально глядя Тихону в глаза. — Вернее, я. Тебя в это втягивать необязательно. Остальных — уж точно.

— Как я могу тебя бросить? — удивился Тихон, не скрывая дрожи в голосе. — Но что ты хочешь сделать?

Тихон знал, что между братьями всегда была выстроена крепкая и высокая стена. Когда он гостил у Полюсовых, только пару раз видел, как Антон возвращается со школы и, окидывая друзей коротким холодным взглядом, сразу уходит к себе в комнату и не появляется вновь, пока Тихон не уйдёт домой. Богдан в те немногочисленные моменты их взаимодействия вообще не считал нужным и краем глаза взглянуть на брата и, как ни в чём не бывало, продолжал вести разговор с Тихоном, не давая тому шанса хотя бы коротко поприветствовать Антона. Тихон мог поспорить, что Антон и лица его не запомнил, даже не заметил тогда у библиотеки, что друг его младшего брата был среди подростков, укравших книгу.

Напрямую Богдан не говорил ничего в сторону брата: ни плохого, ни хорошего. Но Тихон был уверен, что довольно хорошо чувствует людей, поэтому успел сделать вывод, что между братьями лишь типичная ссора младшего и старшего. Знал он и то, что Антон родился обычным человеком и абсолютно ничего не знал о мире обелисков. Но Тихон и подумать не мог, что корни вражды между братьями проросли настолько глубоко, а высокая каменная стена рисковала пронзить небо.

А уж мысль о том, что Антон когда-нибудь свяжется с Розенкрейц, не таилась и среди самых сумасшедших его фантазий. Когда ребята с дневником убегали от первого адепта, Тихону поначалу даже не стало в полной мере страшно: всю жизнь он считал подобные приключения лишь приключениями, чем-то весёлым и из чего можно выкарабкаться, если вовремя подстраиваться под ситуацию. Но, увидев, как из-за угла с огненным пистолетом в руках выходит старший брат Богдана, направляющий дуло на ребят с таким колючим холодом и безразличием в глазах, замер на месте, не в силах вдохнуть. Пока взгляды ребят были прикованы к противникам, они не могли видеть, с каким ужасом смотрит на адепта Тихон.

Когда они успешно сбежали, он старался, как мог, поддерживать свой привычный жизнерадостный образ и не собирался никому рассказывать, поначалу даже хотел скрыть это и от Богдана. Но в душе всё сильнее скреблись кошки. Правильно ли он поступает, скрывая это от лучшего друга?

Они столько пережили вместе и знают друг друга лучше, чем самих себя. По крайней мере, Тихон был уверен в этом. Но внезапно Богдан рассказал всем о мече Луны. Сомнений насчёт искренности друга не возникло и тогда, а вот в своей искренности Тихон засомневался всерьёз. Остаток собрания он волей-неволей прокручивал в голове ворох мыслей об Антоне, но в итоге не выдержал и решился рассказать сразу после собрания: всё-таки Богдан и Антон, несмотря на натянутые отношения, братья, значит, Богдану нужно знать об этом.

Но всё оказалось куда хуже, чем он предполагал. Едва Богдан дослушал те несчастные несколько предложений, Тихон перестал его узнавать.

Богдан все годы их дружбы обычно ходил с несколькими, почти ничем друг от друга не отличающимися масками на лице, меняя их в зависимости от ситуации, реагировал на всё сдержанно, но мог ловко пошутить, когда это было уместно. Маска дружелюбия не смущала Тихона, даже сквозь неё было видно, что Богдан искренне считал его своим другом.

Но в один момент на толстой, годами формировавшейся маске безразличия, образовалась трещина, а затем разошлась, расколов спокойствие полностью. Богдан и за маской, казалось, никогда ни о чём искренне не тревожился, но тот ужас, что Тихон увидел в его глазах в тот момент, тотчас передался