Сердце зимы - Снежана Чехович

— Нет, — ответил он, накалывая оливку на шпажку. — Я бы сказал. А Мэйси я бросил просто потому, что устал от неё.

— Она показалась мне не слишком навязчивой.

— Она не навязчивая, да. Просто… зачем мне девушка, с которой скучно? Да и я ей не слишком-то подхожу.

Я хитро на него посмотрела.

— А с Дайаной не скучно?

— Не понимаю, с чего ты взяла, что я ей интересен.

— Я — ни с чего. Это Одри заметила. И знаешь, если присмотреться… она права.

— Так ты думаешь… — Он нахмурился, будто решал в уме сложную задачу из курса высшей математики. — Думаешь, стоит?..

— Она заставила тебя танцевать. Какие ещё аргументы тебе нужны?

10. Незаметно наступил февраль. Наша параноидальная полу-истерия вокруг то ли рухнувшей в депрессию, то ли подсевшей на наркотики Одри приутихла. Она стала вести себя почти как прежде, но будто бы приглушила свои краски. Я даже не могу толком вспомнить, о чём мы с ней разговаривали, настолько нейтральными, ничего не выражающими были её ответы. Я не обращала на это внимания. Общается, ходит на танцы, продолжает заниматься в театральном кружке — значит, всё в порядке. Думала, ей просто нужно время.

Восемнадцатого февраля (это была суббота, ближе к вечеру мы планировали пойти в кино) мне позвонили. Было около девяти утра. Дрожащим голосом мистер Карпентер сообщил, что Одри нашли в Ясеневом парке мёртвой.

Я сказала что-то вроде: «Понятно», сбросила звонок и пошла умываться. Потом я решила сделать себе завтрак: достала сковороду, натёрла сыр, разбила два яйца, добавила молока и взболтала получившуюся смесь венчиком. Так и не вылив смесь в сковороду, я выключила плиту, села на пол и впилась пальцами в волосы. Я даже не сразу поняла, что мне больно — так сильно я их тянула.

— Милая? — раздался со стороны двери взволнованный голос матери. — Милая, что с тобой?

Она подбежала ко мне и попыталась оторвать мои руки от волос, но я отпихнула её.

— Одри умерла, — сказала я.

— Одри? — переспросила она — так по-глупому, будто решила, что я имела в виду какую-то другую, незнакомую ей Одри.

— Да, мама. Одри. Наша Одри. Её больше нет.

— О, Господи. — Мама снова подошла ко мне и, опустившись рядом, обняла. — Господи. Какой ужас. Что случилось?

Я не ответила. Не знала, что случилось, и мне было всё равно. Я ничего не чувствовала: ни объятий мамы, ни холода пола, ни тоски или горя — только саднящее ощущение у корней волос.

Она сама пожарила мне омлет, усадила меня за стол, вложила вилку в руку. Я ела механически, практически не чувствуя вкуса. Расправившись с омлетом, я осталась сидеть на кухне над немытой тарелкой — просто не могла заставить себя сдвинуться с места. Из меня будто выдернули ниточку, которая приводила в движение все мои суставы.

Зазвонил телефон. Он всё орал и орал, но я не брала трубку — не могла пошевелиться. Звонивший всё не успокаивался до тех пор, пока мама не прибежала на звуки и не приняла звонок от Ронни. Она сама с ним поговорила, выйдя в коридор, а я всё не двигалась — смотрела в центр стола и ни о чём не думала.

Ронни пришёл через час.

— Вставай, — сказал он. — Поедем туда.

Я подняла на него глаза.

— Зачем?

Он сел возле меня на корточки и взял меня за руку. Глаза у него были воспалёнными.

— Думаю, мы должны. Ты уже читала её предсмертную записку?

— Предсмертную?

— Да, Амара. Она покончила с собой. Посмотри в телефоне, мистер Карпентер прислал фото записки нам всем.

— Вам точно нужно куда-то ехать? — недовольно спросила мама. Она вошла в кухню и встала надо мной со скрещенными на груди руками.

— Так будет лучше, — ответил Ронни. — Дома ей будет плохо.

— Покончила с собой, — повторила я, пробуя это словосочетание на вкус. Оно осталось на языке едкой горечью.

Ронни ещё немного поговорил с мамой — я слышала их слова, но не понимала смысла. Будто оба они вдруг заговорили на китайском языке. Мама отвела меня в коридор, Ронни снял с крючка мою куртку и протянул её. Я оделась и, не застёгиваясь, вышла на улицу — в февральский ветряный, пасмурный вечер.

Дайана ждала нас в машине. Когда я забралась на переднее сиденье и пристегнулась, она сказала:

— Извини, что не зашла. — Украдкой она вытерла слёзы. — Нужно было, но…

— Поехали, — сказала я.

Во вложениях непрочитанного сообщения действительно была фотография листка бумаги, испещрённого аккуратным, красивым почерком Одри.

Она писала о матери. О том, как ей жаль, что она стала главным разочарованием в родительской жизни. Писала о нас — о том, какой счастливой мы её сделали. Просила похоронить её в сиреневом платье, в котором она была на свадьбе Винус, и в аметистовых бусах, которые я ей подарила. И в конце были строки:

«Я очень люблю вас, мои друзья — лучшие друзья: Амара, Дайана и Ронни. Пожалуйста, не расстраивайтесь слишком сильно. Мне невыносима мысль о том, что я могу сделать вам больно. Лишь надеюсь на то, что не занимала в ваших жизнях слишком много места, и что это место теперь заполнится чем-нибудь хорошим.

А маме я хочу сказать… Видишь: я вовсе не слабая».

Ни слова о Дугласе — будто он и не испортил ей жизнь, не сломал её, не довёл до отчаяния. Мне захотелось, чтобы он умер. И чтобы умерла её мать, которая внушила Одри ненависть к себе. И чтобы умерла я сама, потому что мне было невыносимо. Не плохо, не больно — просто невыносимо.

— Как всё случилось? — глухо спросила я.

Дайана искоса на меня посмотрела.

— Мистер Карпентер тебе не рассказал?

— Нет.

— Она наглоталась снотворного, — сказал Ронни, — и села на скамью у ворот Ясеневого парка. Её нашла пара, которая выгуливала собаку в шесть утра. При себе у неё был паспорт, упаковки от таблеток и записка.

Припарковавшись прямо у ворот, ничуть не заботясь о том, что перекрыли въезд, мы выпрыгнули в истоптанный ногами полицейских и врачей скорой помощи снег. Одна из скамей была огорожена сигнальной лентой, но поблизости никого не было. Это ведь не убийство, расследовать нечего.

Дайана