Сердце зимы - Снежана Чехович

часто оставляя еду нетронутой. Отставала от нас, чтобы выглянуть из окна и полюбоваться унылым видом на парковку. Иногда я даже видела, как она о чём-то разговаривает с Карлой, с которой на моей памяти не перебросилась даже парой слов. Они ведь были из совершенно разных миров, и я с трудом могла представить, что нашей милой и скромной леди Одри могло понадобиться в компании толкающей дурь Карлы.

— Тебе пора завести свой канал, — заявила Дайана, когда мы втроём торчали в коридоре, пока Одри, какая-то потерянная, обсуждала с учителем свой проект по биологии. — Вот, смотри. — Она сунула мне под нос телефон. — Твои танцульки собрали в десять раз больше просмотров чем мои видео, и это обрушило мне статистику. Алгоритмы такое не любят.

Я отвела от своего лица её руку с телефоном и сказала:

— Думаю, Одри подсела.

Дайана изогнула бровь.

— На что? На палочки «Твикс»?

— На наркоту, — понизив голос, сказала я. — Она начала общаться с Карлой.

— Не каждый, кто с ней общается, наркоман, Амара, — ответила она. — Может, покупает таблетки для сна. Или успокоительное.

— Да пофиг, что она там покупает, — сказал Ронни. — У Карлы нельзя даже витамины покупать, вы же её знаете. Одри траванётся, и никто ничего не докажет.

— Господи! Вы вообще понимаете, о ком говорите? Это Одри Карпентер. Она даже курить нормально не умеет, какая наркота!

Дайана меня не убедила. Я замечала в поведении Одри знакомые симптомы депрессии: потерю аппетита, снижение общительности, провал в прострацию. Уже не помню, с чего всё началось у отца, но сейчас он вёл себя в точности так же. С той лишь разницей, что Одри пока ещё не тяготила наша компания. И если Карла предложит ей лекарство от всех проблем… нет гарантий, что Одри устоит перед соблазном.

Однажды я поймала их в туалете. Они стояли, перешёптываясь, возле дальней кабинки. Карла что-то вложила в руку Одри, и в этот момент ворвалась я. Одри испуганно дёрнулась и попыталась спрятать то, что ей дали, но не ей было тягаться со мной в физической силе. Я вырвала у Одри из рук нечто, оказавшееся смятым листом и, прежде чем она успела забрать его назад, выхватила взглядом какую-то чушь: плюсики, циферки, приписки. Карла всё это время стояла, привалившись к стене, и жевала жвачку. За нами она наблюдала без особого интереса.

— Что за пентобарбитал? — спросила я.

— Снотворное, — ответила Карла.

Одри спрятала листок в рюкзачок и пояснила:

— Я стала плохо спать по ночам.

— А противорвотное-то тебе зачем?

— Меня тошнит.

У меня возникло нехорошее предчувствие.

— А вы с Дугласом… — Я замялась. Карла надула пузырь и лопнула его. — Ну, предохранялись?

Одри посмотрела на меня непроницаемым, полным какого-то невообразимого спокойствия взглядом и ответила:

— Да. Конечно. Конечно, мы предохранялись.

— Если что, — не отставала я, — ты же скажешь, да? Мы тебя не оставим. Если тебе что-то нужно… может, нормальный психолог? Нарколог? Кто угодно...

Она коснулась рукой моего плеча, ласково погладила.

— Я обязательно скажу, если мне что-то понадобится. Беспокоиться не о чем. Ты же знаешь мою маму: прежде чем я получу рецепт на снотворное, пройду все круги Ада.

Ронни тоже с ней поговорил, но уже насчёт наркотиков. Я была неподалёку — стояла в очереди в кафетерии, а они шептались в дальнем углу. Одри почему-то страшно обрадовалась и кинулась его обнимать, а потом побежала занимать для нас стол.

— Что это было? — спросила я, когда Ронни подошёл ко мне, чтобы помочь донести чай.

— Не знаю, — ответил он. — Я ей как будто о «Май литтл пони» лекцию прочитал, а не о вреде таблеток, которыми приторговывает Карла.

8. Я стояла посреди обветшалого театра. Часть его крыши обвалилась, и сквозь прорехи в кровле сыпался снег. Обивка сидений, выстроившихся ровными рядами, была потёрта. Сцена пустовала — только лежала в центре одинокая рухнувшая рампа. Кулисы едва заметно шевелились, будто бы от сквозняка. В густых синих сумерках это заброшенное место казалось мёртвым и полным призраков.

Я подошла к двери и подёргала ручку. Она не поддалась. Тогда я поочерёдно обошла все пожарные выходы, но и они оказались заперты.

— И это всё? — я обернулась. — А где лес? Где ротонда? Где луна и розарий? Твой рояль, в конце концов?

Астрей сидел в первом ряду, сложив руки на подлокотниках и глядя на припорошенную пылью и снегом сцену. Я проследила за его взглядом, и на миг мне показалось, что из-за кулис вот-вот выйдут балерины — на пуантах и с сетками или босые и с открытыми лицами. Но театр пустовал. Кроме нас в зале не было ни души.

— Всё это — твоё, — ответил он. — А мир твоей подруги — здесь.

Я зябко поёжилась. Было очень холодно. Под ногами что-то хрустело, пока я пробиралась между рядов обратно к Астрею. От того, что мир Одри такой пустой, замкнутый и ограниченный четырьмя стенами, мне сделалось не по себе. А я-то свой заснеженный лес считала жутким.

— Ничего, — я села рядом с Астреем в соседнее кресло, — что ты показал мне это место?

Уголок его губ приподнялся в лёгкой улыбке.

— А кто мне запретит?

— Ты же вечно говоришь о правилах.

— Я уже столько их нарушил, что бессмысленно вспоминать о них.

Я вздохнула.

— Наверное, стоило бы спросить у Одри разрешения, прежде чем приходить сюда.

— Она бы его не дала.

— С чего ты взял? Ей тут не понравилось?

Он коснулся пальцами подбородка, не сводя взгляда со сцены. Можно было подумать, что там разворачивалось некое представление, недоступное моему взору — персонально для него.

— Нет. Она ожидала чего-то грандиозного. Сказочного. Но книга не исполняет желания. Она помогает переродиться тем, кто к этому готов — и у кого есть на это шанс. Ничего сказочного тут нет.

— Звучит немного… фаталистично.

— Разве?

— Конечно. Книга ведь решает, есть ли у кого-то шанс на перерождение. Ну, или ты решаешь, но ты всё равно в этом не признаешься. Это и есть фатализм. А я считаю, что право на второй шанс имеет каждый. И на третий, и на четвёртый, если потребуется.

— Ты о своём отце?

— И о