Сердце зимы - Снежана Чехович

плакала бесшумно, вздёрнув подбородок и будто бы сражаясь с надвигающимися рыданиями. Ронни стоял за нашими спинами и обнимал нас за плечи. Я же просто смотрела на скамью, на которой замерзала, погружаясь в смертельный сон, Одри, и чувствовала себя преданной.

— Маленькая гадкая сучка, — сказала вдруг Дайана. — Идиотка. Да пошла она. Да пошла она!

Вырвавшись из объятий Ронни, она круто развернулась и, утирая слёзы, злой резкой походкой направилась прочь — скорее всего, не разбирая дороги.

— Иди за ней, — сказала я. И, видя его смятение, добавила: — Обо мне есть, кому позаботиться. Иди.

Я уже видела Астрея — он стоял среди деревьев, сложив руки за спиной и глядя куда-то в сторону. Я пошла к нему, обогнув трепещущую на ветру сигнальную ленту. Снег скрипел под ногами. Пальцами я касалась попадающихся по пути ветвей кустарников — сучковатых и острых. Пыталась ухватиться за что-то знакомое, материальное. Не дать себе исчезнуть.

— Она умерла, — сказала я, остановившись напротив Астрея. — Одри умерла. Убила себя. Что мне делать? Что. Мне. Делать. Я хочу плакать. Кричать. Что-нибудь бить. Но не могу. Не могу… Во мне как будто нет слёз. Так ведь не бывает, да? Но я не могу.

Он не ответил. Вокруг по-прежнему простирались сугробы, но изменились деревья — взметнули к небу свои кривые чёрные ветви, и погасли фонари, и небо стало чёрным, а на нём зажглись крупные звёзды.

— Нет, — сказала я. — Не хочу быть здесь. Не сейчас… не сейчас.

Астрей обошёл меня и сел за рояль. Я смотрела на него — на его высеребренный профиль, на бледные пальцы. Двигаться я тоже не могла. Во мне словно не текла кровь, не разгоняла по конечностям тепло. Меня вдруг пронзило отвращением к самой себе. Выходит, мне всё равно. Мне не жаль Одри, я по ней не скучаю, не скорблю. Я не могу заплакать, не могу кого-нибудь ударить, не могу даже пошевелиться. Я просто бездушная тварь, которой плевать на всех.

К рукам и ногам словно привязали гири. В груди нарастало давление, и меня окатило волной страха: вдруг это сердечный приступ? Вдруг я умру прямо сейчас? Или, может, зима решила покарать меня за моё равнодушие?

Музыка ускорилась, стала прерывистой, агрессивной. И тогда я упала на колени закричала.

Я орала так, как не орала даже умирая. Изо всех сил, напрягая мышцы, надрывая связки, выталкивая из себя ярость и непонимание. Пламя вдруг охватило деревья, заплясало на ветвях, поползло вниз, стекая по стволам к корням и растапливая снег. Астрей, не замечая набирающего силу пожара продолжал играть, а я упала в снег и зарыдала. Я захлёбывалась слезами, давилась ими, задыхалась от них. Всё вокруг охватил огонь: горел лес, горела ротонда, горел рояль. Сквозь исчезающие в пламени деревья я видела мраморные статуи розария.

Горела даже земля. Спасаясь от жара, я поползла в одну сторону, потом в другую и, наконец, сообразила взбежать по ступеням ротонды, прячась среди её белокаменных, но уже почерневших от копоти колонн.

А потом пожар унялся. Огонь опал, будто потеряв силу. Ничего не осталось.

— Это конец? — спросила я, осматривая пепелище. До самого горизонта — линии, в которой серая от пепла земля соединялась со звёздным небом, — теперь простиралась обугленная пустошь.

— В некотором роде. — ответил Астрей.

— Мне плохо, — ответила я. — Мне так плохо… так плохо.

Едва держась на ватных ногах, я подошла к роялю и взяла исписанные нотные листы. Чернила влажно поблескивали, будто только нанесённые.

— Ты написал для меня новую музыку? — спросила я.

— Нет, — ответил он. — Лишь перенес на бумагу твою скорбь.

Мой взгляд скользил по белоснежным страницам. Я вспомнила, как Одри в красивом фиолетовом платье кружится в танце на свадьбе Винус. Она перетанцевала, кажется, со всеми, начиная от Ронни и заканчивая моим отцом. Она была по спокойному счастлива, и теперь-то я понимала, почему. Должно быть, уже тогда всё решила. Уже тогда наслаждалась последними неделями жизни. Едва ли она пошла бы на такой отчаянный шаг спонтанно.

Но мне-то откуда знать? Оказывается, я совсем её не понимала. Моего внимания хватило на то, чтобы заметить опасность, но ума не хватило для того, чтобы предугадать возможные последствия. Я оказалась бесконечно тупа. Я могла допустить мысль о том, что Дайана способна покончить с собой из-за пережитого стресса, но не Одри. Одри слишком любила жизнь, она была полна идей и стремлений — так, по крайней мере, я думала. В какой момент всё изменилось? Когда Дуглас выставил её на посмешище перед всеми? Или когда выяснилось, что он хотел вернуть Дайану, а после того, как не получилось, попытался вернуть её саму? Или намного раньше? Бывали ли у неё подобные мысли прежде — ещё до того, как мы познакомились?

Я ни хрена о ней не знала. И — уже не узнаю.

На нотные листы закапали слёзы — меня снова начинал душить плач. Но теперь я знала, как назову эту музыку.

«Прощай, леди».

11. На похоронах собралось мало людей. Были родители Одри, мы трое, моя мама и отец Ронни, Винус с мужем, Марго и Перси. Я не просила Винус приходить — они с Одри ведь практически не были знакомы. Винус, однако, сама изъявила желание присутствовать, и я не стала отказываться. Солнечная энергия Винус и невозмутимость Эдвина действовали на меня как успокоительное. Не хватало ещё расплакаться, и чтобы меня бросились утешать.

Свинцовое небо давило тяжестью. Протяжно завывал ветер. Мы собрались вокруг шестифутовой ямы, и я невольно отметила, что миссис Карпентер старается не подходить к нам близко, однако то и дело прожигает меня, Дайану и Ронни злым взглядом. Находиться на кладбище, под этими взглядами, было невыносимо. Хотелось поскорее уйти. Меня начинало мутить, и я нащупала руку кого-то, кто стоял рядом, чтобы сконцентрироваться на тактильном контакте и не исторгнуть содержимое желудка.

Рядом, как оказалось, был Ронни. Он ободряюще сжал мою ладонь. Гроб, опущенный на дно ямы, начали забрасывать землёй, и дробный стук по крышке отдавался пульсацией у меня в висках.

Миссис Карпентер разрыдалась. Муж попытался её успокоить, но она принялась заламывать руки, причитать и обвинять всех, кто приходил ей в голову: психолог, директор, ученики из школы, руководитель театрального кружка. А потом она добралась до нас и повысила голос.

— Это ты виновата! — крикнула она, тыча в меня