И мы сгорим - Александра Рау

– Иноэ, переоденься, не позорь команду!

Голос тренера прозвучал прямо за спиной Каны, как всегда строгий и оглушительный. Конечно, он обращался к Рену – тренер ненавидел, когда парни приходили играть в брюках и пиджаках, – но Кана до жути испугалась и, выронив ракетку из рук, в следующий же миг обратилась… в белку.

В белку.

Не в журавля.

Рен даже забыл, что тренеру нужно ответить. Только смотрел на то, как пушистый зверек с разумом его сестры взбирался по Ларсу, а тот хохотал – всегда боялся щекотки.

Полиморф. Кана – полиморф.

«Твою мать…»

Глава 38. Грэм

Грэм ритмично покачивался в кресле, кусая колпачок шариковой ручки и бездумно уставившись в блокнот. Обычно канцелярию он не портил, да и в рот что попало не тащил, но, будь у него в доступе сигареты, наверное, еще и закурил бы – говорят, помогает справиться со стрессом.

Перед его глазами была несложная схема – семейное древо Флоренс Престон. Биологический отец, Джеймс Престон, погиб, когда Флоренс было четыре. Мать, Изабель Престон, в девичестве Гилберт, жива и уже два года живет в больнице Святого Винсента из-за серьезных проблем со спинным мозгом и, соответственно, сложного лечения. Дорогого лечения. Чтобы заглянуть в больничные счета, нужны связи куда более серьезные, чем пусть и талантливый, но рядовой ученый вроде Гранта, однако догадаться было несложно.

У Изабель Престон не было родителей, дядь и теть, братьев и сестер – сирота. Теперь не было и дочери, хотя Грэм и не знал, известно ли ей об этом факте. Но один родственник у нее остался.

Муж.

Дэйв Бернс.

Колпачок ручки хрустнул, разломившись под натиском зубов Грэма. Отложив ручку, Грэм принялся трясти ногой – монотонные движения странным образом помогали сосредоточиться.

Когда Дэйв говорил, что остался в академии после смены детектива, потому что тут учится его дочь, он мог говорить о Флоренс. Но когда Флоренс убила себя, он не выглядел так, будто потерял ребенка, – казался нервным, злым, но никак не горюющим. Что означало…

Грэм помнил эту фамилию. Бернс. Два года назад Мэлоди Бернс исключили из академии, толком не объяснив причину. Грэм даже покопался в документах – формулировки настолько обтекаемые и намеренно усложненные, что ее с одинаковой вероятностью могли и ликвидировать, и отправить в отпуск на Гавайи. В последние месяцы перед исключением Мэлоди вела себя странно, но не настолько, чтобы переходить к радикальным мерам. Ее исключение Грэм воспринял как личный провал; он пытался исправить положение, но контроль Мэлоди над животной формой со временем лишь ухудшался. Конечно, это был не первый ученик Грэма, которого постигла незавидная участь, но он предпочитал не размышлять о том, куда эти дети попадают после «Игнис» – если не во внешний мир, значит, любой вариант заставит его совесть кровоточить.

И вот, трясущийся от напряжения, два года спустя Грэм смотрел на лист в своем блокноте и линию, соединяющую Мэлоди и Дэйва. И отсутствие пометки «мертва».

Ее не ликвидировали. До сих пор. По крайней мере, так гласили данные, которые Гранту удалось отыскать.

Было в его словах и еще кое-что интересное. Детектив Сондерман из состава первой группы, присланной в академию, оказался лишенным права работать в полиции после нескольких случаев вопиющей жестокости, но вдруг вернувшимся спустя несколько лет, чтобы взяться за убийство в «Игнис». Грэм бы не удивился, узнав, что жестокость он проявлял именно к метаморфам – когда Сондерман почти сутки истязал Рена в попытках что-то выведать, он наверняка проворачивал это не впервые. Но даже после его отстранения настоящего детектива в «Игнис» не отправили.

Детектив Нил был скорее ученым, нежели полицейским. Да, он работал в обеих структурах, и да, он имел соответствующее образование, но его послужной список вызывал вопросы. Грэм бы посчитал, что Нил был двойным агентом, но для этого тот как будто слишком плохо скрывался. Хотя, может, в этом и была суть его маскировки – на виду искать никто не будет.

Выходило, что Грэм примерно понимал, что происходит. Оставалось выяснить две вещи: с какой целью кто-то это затеял и чего хочет Дэйв Бернс, чья дочь уж точно находилась очень далеко от академии «Игнис».

Телефон завибрировал. Грэм взглянул на экран – сообщение от секретаря директрисы.

Напоминаем, что в 18.00 состоится собрание. Явка обязательна.

Грэм невольно подумал, как его могут наказать за пропуск. Лишат зарплаты? Он даже не был уверен, что получает ее – деньги должны были приходить на карту, которой в «Игнис» не воспользоваться, а всем необходимым его обеспечивали и тут. Кормить перестанут? Вот уж вряд ли. Выпрут с работы? Еще более маловероятно.

Раньше он и представить не мог, что начнет так относиться к своей работе. Бесконечно ответственный и погруженный в это дело Грэм всегда приходил заранее, все отчеты делал заблаговременно, а все проблемы детей предупреждал, чтобы затем не бороться с последствиями и не иметь поводов писать объяснительные. Ну, или почти все. Нескольких проколов избежать все же не удалось.

Зал для собрания на этот раз был большим – не учительская, а аудитория, в которой обычно проходили занятия по искусствоведению. Грэм к искусству слабости не питал, но особую атмосферу в кабинете не отметить не мог. Все-таки, когда на тебя со всех сторон смотрят произведения, видевшие и отражавшие разные эпохи – то, что рациональному мозгу Грэма было даже сложно представить, – мурашки сами собой бежали по рукам и спине.

Миссис Риббонс встала за трибуной, покашляла в подключенный микрофон, привлекая внимание, как будто перед ней сидели не напуганные преподаватели, а шумные студенты, и поправила строгий пиджак.

– Недавно вы получили рекомендательные списки, – начала она без приветствия. – Как вы думаете, что означали те пометки?

Грэм огляделся. Никто не решался высказывать предположения. Было забавно, что, когда он пришел, все задние парты были заняты, а передние пустовали – роль смелых досталась тем, кто едва не опоздал, хотели они того или нет. Именно поэтому Грэм сидел прямо напротив трибуны, и тяжелый взгляд миссис Риббонс то и дело обрушивался на него. Грэм выдерживал зрительный контакт без труда, казалось, даже вынуждая директрису посмотреть на кого-то еще.

После того, что он видел в кабинете искусств, мало что может заставить его отвернуться.

– Никаких догадок? – Риббонс фыркнула. – Я была о вас лучшего мнения.

– Это их… предрасположенность к чему-то?

Мистер Ричардс, математик, неуверенно подал голос откуда-то сзади,