Край обреченных - Артём Григорьевич Помозов

здания надышавшись, двинулась через парк, к набережной. Домой. Прошла еще один квартал, осмотрелась на перекрестке. Ощущение, что за ней следят, не покидало ее с той самой секунды, как она перешагнула через шлагбаум бывшего поста охраны. Но в вечерних сумерках было лишь мерцание неярких вспышек, что можно было бы принять за пламя костра, если бы не их зеленовато-кислотный цвет. Издалека донесся протяжный вой, и девушка ускорилась. Многоэтажка, в которой она провела свои лучшие годы, показалась ей всего через несколько минут. Смотрелась она удручающе: верхние этажи обрушились, из подъездов выглядывали кусты, стены поросли мхом, вытеснив краску, а стекла в каждой из квартир высыпались. У входной двери красовались скелеты да дырки от пуль и пятна копоти от гранат, на почтовых ящиках – багряные пятна.

– Мама, я дома! – крикнула она, шагая по ступенькам.

Крикнула своим детским голоском, как когда-то давно, когда поднималась в квартиру с разбитыми коленками и чумазая от грязи, но счастливая. Тогда папа подарил ей красный велосипед, и она не слезала с него с самого утра – и до позднего вечера. Их жилище было открыто. Неудивительно: сначала в городе хозяйничали мародеры, после них – редкие сталкеры, которые добирались сюда, а еще позже – наемники, с которыми «Анархисты» и «Удар» воевали в прошлом году. Перешагнула порог, в прихожей ее встретили истлевшие тряпки, на крючках висевшие. Погладила куртку отцовскую, подняла с пола мамины перчатки, аккуратно сложила их на прохудившуюся полочку. Не в силах сдерживаться, начала лить слезы, поглядывая на оторванные обои и выпотрошенные шкафы.

– Я дома… – Села на корточки, закрыв лицо руками. – Мама, я дома…

Ее плечо сжали холодные пальцы.

* * *

Замолчала, оглянулась, чувствуя, как внутри нее разливается холод. За ее спиной стоял Лис – легендарный рыжебородый сталкер, что стал для нее наставником и настоящим другом.

– Ни капли не изменилась. – Он улыбнулся. – Все такая же упрямица.

– Как ты… здесь… оказался?

– Коротаю вечность. – Прошелся по комнате, замер у окна. – Знаешь, умирать ведь совсем не страшно. Вот после… после лишь лед, что сковывает наши души… и вечная темнота… Таков наш удел… детей Зоны. Я так горжусь тобой. Несмотря на всю грязь, через которую тебе пришлось пройти, ты сохранила себя, свой огонь внутри. Это очень дорогого стоит. Много кто на твоем месте просто сломался бы.

– Я схожу с ума? Тебя не может здесь быть. Ты мертв.

– Просто захотелось увидеться напоследок. – Лис покачал головой. – Но мне пора. Тебе нельзя здесь задерживаться. – И, не обращая на старую подругу никакого внимания, вышел в коридор.

В нос Скай ударил смрад гнилой земли. Она приблизилась к подоконнику, оперлась на него, немея от холода. Всмотрелась, чуть высунувшись в проем, – и ее лицо стал ласкать осенний ветер. Пришел грохот: металлические куски арматуры и осколки бетона с противоположной постройки ударились об асфальт, подняв над ним туман пыли. Дикая псина, что копошилась в строительном мусоре, испугалась шума и дала деру. Скай вглядывалась в груду бетонных плит, что были раскиданы по всей улице. Только сейчас поняла, что в этих плитах угадываются обломки жилых высоток.

Собралась уходить, погладила ладонью холодный бетон, что проступал под отслоившимися обоями. Направилась к выходу. Там ее уже поджидали. У двери стояла мама – красивая, как при жизни. На ней была черная одежда, а белоснежное, почти мраморное лицо с потухшими серыми глазами прикрывала полупрозрачная вуаль.

– Я так горжусь твоей храбростью, доченька, – ласково сказала она.

– Кто ты?

Холодный порыв, растрепав Анины волосы, с воем ворвался в комнату через разбитые окна.

– Ты всегда знала ответ.

– Я боюсь, ма.

– Не бойся, – прижала к себе. – Ничего не бойся, моя ненаглядная.

– Я… я не хочу умирать…

– Я буду с тобой. До самого конца. И даже после.

– Почему – я? За что?

– Тобой движут чистые помысли. Они-то тебя и спасут.

* * *

Истина – она всегда горька. Всю свою жизнь, одинокую, полную насилия, лишений, боли, она верила, что ее ведет собственный порыв, скрытый глубоко в душе. Теперь же открыла для себя эту странную правду: она лишь марионетка в жестокой постановке кукольного театра, роль которой – взойти на эшафот за чужие грехи. После разговора с Могильщиком она воодушевилась, осознала и приняла свое предназначение, но прогулка по городу и встреча с матерью и бывшим наставником отрезвили ее. Какой бы благой ни была ее цель, она даже не увидит, за что распрощалась с этим прекрасным миром. В ледяном дыхании смерти не было романтики, не было героизма. Ей предстояло отдать себя на заклание, стать той самой жертвой, что кидали в основание зиккурата, дабы умаслить кровожадных богов. Она никогда всерьез не задумывалась, каково это – умереть. Множество раз оказывалась на волосок от гибели, видела, как обрываются чужие судьбы, но своя кончина воспринималась чем-то настолько далеким и нереальным, что об этом даже размышлять не хотелось. А сейчас, когда ноги смиренно несли ее к медсанчасти номер сто двадцать шесть, откуда никто и никогда не возвращался живым, мысли нахлынули. Почему же она не задала ни Коннору, ни Рохле, ни маме такой простой, но важный вопрос: умирать – это больно?

– Совсем нет, – шепнул ей в ухо голос матери. – Как засыпать.

Колени дрожали, разум бил тревогу, но девушка упрямо тащила себя вперед, мимо руин, в которые превратился ее городок. Лишь под конец она осознала, как же это все-таки здорово – просто жить, любить, чувствовать и стареть. Радоваться каждой мелочи, улыбаться, видеть друзей и любимых подле себя, ощущать дуновение ветра в волосах, вдыхать стылый лесной воздух, слышать хруст веток под подошвами. Как жаль, что она довела себя до такого финала своими «чистыми помыслами». Вернулась на Курчатова. За весь путь ее никто не побеспокоил. Редкие животные пробегали мимо, но даже не глядели в ее сторону, словно она уже присоединилась к призракам. Остановилась на развязке, у рассыпающегося кинотеатра «Прометей». До аварии перед зданием находилась величественная фигура героя, принесшего людям огонь, что олицетворяла, видимо, советских ученых, обуздавших атом в мирных целях и даровавших его великой стране. Сейчас же на пустом постаменте гнездились птицы. Благими намерениями вымощена дорога в ад. Добрела до речного порта, наступила на табличку «ЯХТ-КЛУБ», ржавевшую в сухой траве, вышла к реке. Припять катила свои хмурые волны. Стало холодно. Зябко поежившись, прошла мимо гнилых, разобранных на запчасти лодок. Дозиметр надрывался, во рту появился металлический привкус, но она совершенно не переживала о запредельных дозах, а просто прогуливалась, наслаждалась шумом волн