С любовью. Стая - Сергей Анатольевич Кусков

сделал, а дёргать тигра за усы глупо. Анфиса Мариевна отдаёт себе отчёт, что добровольно и осознанно пошла на преступление, признаёт вину и смирилась с наказанием. Кто я такой чтобы что-то менять? Другое дело если бы она была осуждена безвинно, по навету, там, или подлогу улик. Но это к счастью не наш случай.

Тётку аж перекосило, когда намекнул ей, что в этом случае плевал бы на неё, да и на всех здесь, в поисках правды. Но давайте жить в текущем мире, а не в условном наклонении, а в данный момент я и правда ничего не собирался делать. Это не моя война.

Из боковой двери две надзирательницы вывели осуждённую. Поставили перед нами, точнее перед комиссией, прошедшей и севшей за центральный стол перед гильотиной. Мы с боярыней Толстой встали поодаль, в углу. Видели спины комиссии, но осуждённой смотрели в лицо. А ещё помещение хоть и немаленькое, но акустика хорошая, всё-всё слышно.

— Братиславская Анфиса Мариевна, — начала читать секретарь, которую, закономерно, мне не представили, ибо она — функция, а не субъект. — … года рождения,.…. — Секретарь что-то говорила и говорила, перечисляла, тут тоже не вслушивался. — Верховным Уголовным судом русского царства вы приговорены к смертной казни. Как представителю дворянского сословия, вам назначена казнь в виде отрубания головы с помощью специализированной машины. Вы согласны с данным исполнением, или есть возражения по сути исполнения?

— Нет возражений. — Анфиса держалась чётко, бодро. Я бы назвал её настроение хорошим, если б не знал, какая в её душе буря.

— У вас есть жалобы на условия содержания? Обращение? Вы можете заявить протест комиссии.

— У меня нет жалоб, — покачала Анфиса головой. — Обращение сносное, в рамках совершённого мной преступления, без превышения служебных полномочий.

Секретарь записала её слова в протокол.

— Вами предварительно было озвучено последнее желание — выкурить сигареты «Виргинские мягкие». Московское дворянское собрание смогло предоставить пачку сигарет «Верблюд» производства государства Виргиния Североамериканского Содружества. К сожалению, фирменных «Виргинских мягких» за отведённое время не нашли, только европейская перепаковка, но можем осуществить замену.

— Меня устраивает марка «Верблюд», — почти без эмоций ответила осужденная.

— В таком случае вам предоставляется право последнего слова, если вам есть что сказать комиссии. Ваши слова будут занесены в протокол и преданы в архив, где их смогут изучить родственники или надзорные органы, если в вашем досье потребуется необходимость.

Анфиса задумалась, нахмурилась.

— Я сказала уже всё, что хотела и могла. Давайте приступим?

Ей передали пачку «Кэмела». Ага, сам в шоке, и тут такая марка сигарет есть. Следующие пять минут она курила, в глубокий затяг, выкурив три сигареты одну за одной. Но перед смертью не накуришься, и почти полная пачка была передана назад, комиссии.

Боярыня взяла меня за руку, то ли думая, что я отрефлексирую и заистерю, то ли кинусь её спасать, то ли в обморок грохнусь — фиг знает. Я не сопротивлялся, держит — и держит. Осуждённую отвели к раме, завели за собственно конструкцию. Рама большая, на момент Братиславская скрылась из вида, но держащие её вертухайки были настолько большими, что из кадра выпасть не могли. Ожидавшие процесса две палачихи, или как назвать феминитив от слова «палач», обошли конструкцию со своей стороны и что-то делали с осуждённой. Что — понял, когда её голову просунули в створ между направляющими, вывалив волосы вперёд — чтобы не закрывали шею. Ну, правильно, какая бы тяжёлая и острая плита ни была, посторонний предмет может значительно осложнить процесс отрубания, и в первую очередь доставить муки самой казнимой. Вроде как в Средние века шею даже брили перед казнью. А может и сейчас бреют, просто я не в курсе. Осторожно положили голову Анфисы на специальное ложе, зафиксировали. Параллельно зафиксировали её руки сбоку — они выглядывали из-за рамы, фактически расставлены в стороны под прямым углом — чтобы уж точно не смогла освободиться и убежать.

Анфиса приняла участь, и держалась молодцом, ибо за всё это время не проронила ни слова. Но чего я хотел, дворянство ведь дают не просто так. Она воевала, в спецназе комитатов, а в спецназ абы кого в принципе не берут. Была ранена, списана по ранению, а её рота почти полностью полегла на одной из сопок в той далёкой земле. Она достаточно видела, чтобы не истерить и не колотиться в припадке. Чтобы достойно и спокойно принять неизбежное.

Наконец, палачи отошли в стороны, вертухайки вообще слиняли как можно подальше от смертельной конструкции. Одна из палачей открыла щиток сбоку гильотины и нажала в нём какую-то кнопку. До нас донёсся еле слышный мерный гул электромотора, и лезвие поползло внутри рамы по направляющим вверх. Как только оно достигло верхней точки, вторая палач вручную вытащила стопор, державший стальное полотно, не дававший ему упасть до конца. После чего первая палач нажала на этом же щитке большую кнопку (вид был сбоку, но такие кнопки не бывают маленькими), и полотно, утяжелённое на обратном конце металлической тяжёлой блямбой, полетело вниз.

Я отвернулся. Не смог. Пропустил момент удара и отсечения головы. Но боковым зрением увидел, как оная голова покатилась по полу, оставляя за собой кровавый след. Кровь не хлестала из тела, как в дурацком фильме «Убить Билла» из того мира, отнюдь. И не сказать, что её было много. Но всё равно ничего приятного!

— Держись! — боярыня сжимала мне запястье, я же, отвернувшись, из последних сил боролся, чтобы не вывалить наружу то, что осталось непереваренным с завтрака. Спасло то, что завтрак был давно, а пообедать я не успел — блевать было просто нечем.

— Саш, всё хорошо? — протянула мне платок. А ещё ко мне бежала, видимо, срочно вызванная, но находившаяся за дверью врач. Из местных. Меня усадили на откуда-то взявшийся стул (встал кто-то из комиссии), кто-то начал меня обмахивать, а врач сунула под нос ватку с запахом аммиака.

Нашатырь привёл в чувство. Я смог собраться, сложил мысли в кучу, огляделся. Голова всё ещё лежала на полу, в луже крови. Тело всё ещё было закреплено на раме, но место среза, слава богу, закрыто стальной пластиной лезвия. Голова лежала так, что её накрыли измазанные в красном волосы, лица не видно, и слава богу. Ибо… Да, слабак я ещё.

— Спасибо, мне уже лучше, — произнёс для окруживших меня заботой квочек. Все женщины — матери, у них дома свои «саши» есть, они экстраполируют моё поведение на своих детей, вот и пытаются помочь. Мужчины не такие. Всё же есть что-то хорошее в мире женской боярки.