Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Потому когда Ганнибал стал задерживать жалованье, когда карфагенские стратеги, возгордившиеся от громких побед, стали заносчивы с чернолицыми воинами, нумидийцы стали подумывать о том, как поменять хозяина.

Нумидиец любит войну, но не любит, когда эта война затягивается. Нумидиец — витязь стремительного набега, неожиданного манёвра; ему не по душе долгие осады и изнурительные экзерциции. Нумидийцы боготворили Ганнибала, когда тот громил римлян, но Рим устоял, а нумидийцы призадумались.

Они были не единственными, кто призадумался, но первыми, кто начал перебегать к римлянам. Нумидийцу несложно перебежать: он не отягощён ни грузом сомнений и угрызений, ни весом собственных ног.

Нумидийцы были первыми дезертирами из армии Ганнибала, и римляне с восторгом приняли их, хотя по природе своей не очень-то жаловали перебежчиков. Но для Рима было жизненно необходимо посеять разброд и неуверенность в стане врага, а кроме того, римлянам попросту позарез нужна была конница.

Римлянин — великолепный пехотинец, но никудышный всадник. В умении обращаться с конём — а верней, в неумении — он способен поспорить разве что с афинянином или спартиатом. Любой другой народ, будь то иберы, галлы, фессалийцы, даже кампанцы, куда более привычен к конной езде. Чего уж говорить о нумидийцах, какие в ловкости своей представлялись римлянам сказочными кентаврами. Если Рим и нуждался в кавалеристах, то это были именно нумидийцы — стремительные и неутомимые.

А Рим нуждался. По меньшей мере половину неудач римляне потерпели из-за своей конницы, что уступала эскадронам Пунийца. Тицин стал победным для Ганнибала благодаря нумидийцам и галлам. При Каннах нумидийские и иберские эскадроны заложили фундамент победы. И можно было вспоминать ещё и ещё.

Потому-то римляне с радостью приняли перебежчиков-нумидийцев, при том постаравшись, чтоб об их радушии стало известно. Нумидийцы были поставлены на довольствие, а жить им определили в самом Риме — честь, какой не удостаивался доселе ни один наёмник. Встречая на улицах смуглых, поджарых, словно пантеры всадников, квириты приветствовали их, а римлянки одаривали быстрыми взглядами из-под опущенных ресниц привлекательных, хотя и необычных на вид варваров.

Словом, нумидийцам жилось в Риме неплохо, и потому число их росло. К девятому году войны римляне имели в своём распоряжении целый корпус африканских всадников. В сражениях их, правда, не использовали, за исключением случая, когда Ганнибал совершил бросок на Рим. Тогда сенат решил, что нумидийцы, как никто другой, сумеют противостоять карфагенянам в сражении между холмами, если врагам удастся ворваться в город. Нумидийцам было приказано занять Эсквилин, и их появление на улицах вызвало настоящий переполох. Горожане решили, что это — воины Ганнибала, прорвавшиеся в город. Перепуганные квириты принялись швырять во всадников камни и копья, и несколько нумидийцев пострадали, прежде чем недоразумение разрешилось.

После этого случая, дабы не повторить паники, сенаторы постановили вывести половину африканцев из Города, а всех прочих привлечь к охране, дабы горожане привыкли к новым союзникам. Нумидийцы следили за порядком, вылавливали воров, дебоширов и прочих нарушителей спокойствия. Служба не хлопотная, довольствие неплохое, так что, едучи по мощёным улицам Рима, африканцы на жизнь не жаловались.

— Нет, приятель, я никогда не пойму этих людей!

— О чём ты? — Буципса повернул голову и уставился на Гиемпсала.

— О том, что видели накануне.

А накануне нумидийцы по долгу службы оказались на Марсовом поле, где трибы выбирали консулов. Первая отдала голоса Титу Манлию Торквату и Титу Отацилию, людям достойным, проявившим себя и на государственном, и на ратном поприще. Торкват некогда очистил от карфагенян Сицилию, Отацилий успешно воевал в Сицилии, разорял африканские берега. И тут присутствовавший при голосовании Торкват решительно отказался от должности, хоть прежде домогался её как никто другой. Почему? Признавая свою неспособность как полководца по причине слабости глаз. Когда же народ начал настаивать, Торкват крикнул:

— Помните, что карфагеняне в Италии, а вождём у них Ганнибал!

Вспомнили и переменили решение, избрав консулами зарекомендовавших себя искушёнными полководцами Марка Марцелла и Марка Левина.

По этому поводу Ливий с гордостью о предках написал: «Пусть теперь издеваются над поклонниками старины: я не думаю, чтобы в государстве мудрецов, которое философы выдумали, никогда не видев его в действительности[6K48], правители могли быть достойнее и равнодушнее к власти, народ — спокойнее и благоразумнее»[6K49].

Действительно, обращаясь к политической системе Рима, можно решить, что квириты строили своё государство, руководствуясь планом философа-идеалиста. Сама жизнь направляла их к этому, к идеальному державоустройству, отвергающему недостатки иных систем: аристократии и олигархии, демократии и тирании.

Патриархальный Рим был аристократическим, но чернь терпеливо убеждала патрициев поделиться властью, отказываясь защищать город в погибельные мгновения иноземных нашествий, и-таки убедила. Была учреждена должность трибунов, защитников плебса с правами почти чрезвычайными, а со временем плебеи были допущены и до консулата, сделавшись равноправной политической силой. Ещё ранее своё влияние политически оформили всадники — не столь знатные, но столь богатые, сделавшись своего рода прослойкой между знатью и чернью.

В результате возникло практически совершенное государственное устройство, где сословия, противостоя друг другу, научились искать общий язык и, что самое главное, — находить, в тяжёлую для Отчизны годину жертвуя групповыми интересами в пользу общественных, государственных, всенародных — одним словом, патриотических.

Война с Ганнибалом как нельзя выявила эту великую способность римского общества — договариваться, поступаясь личными интересами, групповщиной. Плебеи дружно голосовали за консула-патриция Марцелла, доказавшего свою доблесть и полководческий дар. Четырежды за войну голосовали! Патриции рукоплескали плебею Варрону, признавшему свою вину за каннскую катастрофу, но не павшему духом и сохранившему остатки легионов, как костяк будущей армии. И Варрону впоследствии предлагали самые ответственные посты, от каких он упрямо отказывался, говоря, что государство нуждается в более удачливых магистратах.

Ради спасения Отечества и победы римский народ шёл на любые жертвы. Триста Фабиев поголовно полегли подле ручья Кремеры[6K50]. Война с Ганнибалом унесли десятки тысяч, но ни один не уклонился от набора в войско под предлогом, что он, плебей, не желает защищать животы аристократов, или же он, патриций, не намерен жертвовать животом за торжество черни.

Взаимная неприязнь была, но пред лицом всеобщей опасности она отступала. Римлянам в голову не приходило в условиях военной угрозы начинать взаимные склоки, что стали погибельны для афинян в эпоху Пелопоннесской войны, когда демос обвинял аристократов во всех смертных грехах, казня победителей при Аргинусских островах, а неправедно обвинённые аристократы, мстя демосу, несли погибель собственному городу. Если Кориолан нашёл в себе силы простить обиду и смертью своей отстоял Город, Алкивиад оскорбления так и не простил, вернее, народ не позволил ему простить,