Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

чудом уцелевшим посреди тучи стрел, дерзко атаковали фалангу. Человек в роскошном плаще бросился на Аландра. Воин мог без труда перерубить его надвое своим громадным мечом, но, вдруг развеселившись от дерзкого отчаяния неприятеля, пощадил. Меч сирийца провалился вниз, а через мгновение вылетел из парализованной болью — Аландр стиснул запястье — руки. Потом Воин с лёгкостью поднял недруга над головой и швырнул его за спину прямо через все пять рядов гетайров, сопроводив приказанием:

— Не убивать.

После подобно трюка у немногих отважных желание сражаться исчезло. Некоторые побросали мечи, сдаваясь, другие бросились вдогонку за своими более расчётливыми товарищами.

Аландр тоже побежал, слыша за собою топот трёхсот пар ног витязей. В мгновение ока достигнув преграды, дети Солнца полезли наверх. Сверху упали несколько камней, просвистел чей-то дротик, но попытка сопротивления была тут же подавлена новым залпом шизцу. Баррикада пала.

За нею, как и предполагал Аландр, оказалась фаланга, ощетинившаяся остриями сарисс. Две с половиной сотни копий стальным ежом грозили погибелью каждому, дерзнувшему атаковать. Двести пятьдесят на пространстве, где могли поместиться лишь тридцать воинов. А дальше ещё десять рядов. Двойная фаланга, в бою непобедимая…

Аландр внезапно вспомнил, что когда-то командовал такой. В столь давние времена, терявшиеся в дымке тысячелетий. Грозное оружие, но лишь на равнине. При неровном рельефе фаланга моментально ломалась, и воинам приходилось хвататься за мечи, утрачивая главное своё преимущество — монолитность и неприступность. Потому-то Аландр отказался от подобного построения, заменив сплошной строй небольшими отрядами, когда требовалось, смыкавшимися, а потом вновь действовавшими как отдельные единицы.

Аландр шагнул навстречу этой самой фаланге, гвардейцы следовали за предводителем, выстраивая сплошной строй. Взобравшиеся на баррикаду шицзу взводили пружины дахуанов…

Сирийцы поняли, что это последний их шанс. Отважный до безрассудности Теодот махнул мечом, приказывая атаковать. Полтысячи ног в такт ударили о землю. Вторые полтысячи… Ущелье загудело, швыряясь по стенам эхом, как расшалившимся мячиком. Удар должен был быть страшен. Должен был быть… Оправданье несбывшегося будущего…

Полторы сотни стрел с хрустом вгрызлись в щиты. Полторы сотни воинов — спереди, в середине, даже в задних рядах — были выбиты из игры, кто замертво рухнув на землю, кто осев, кто бросив оружие и зашатавшись. Фаланга сломалась, растёкшися в людское месиво. Раненый Теодот истошно кричал, пытаясь навести порядок. Таранный удар двух сотен копий ещё мог вырвать победу. Но педзэтайры не сумели перестроиться. Их учили заменять павшего в предыдущем ряду товарища, переступая через него и занимая освободившееся место. Но кто и куда должен был переступать, когда убитые и раненые были повсюду: спереди, сбоку, сзади.

Фалангисты смешались, крича и бросая копья, а безжалостные арбалеты дали последний, пятый залп. Три стрелы пронзили отважного до безрассудности Теодота, швырнув его на острия копий подступавших воинов. Оставшиеся проделали новые бреши. Пора! Вытянув сверкающий меч, Аландр устремился в атаку, одним видом своим вселяя в неприятелей ужас.

Если фаланга и приняла удар, то лишь потому, что длинные копья и скученность воспрепятствовали воинам немедленно удариться в бегство. Те, что стояли в задних рядах, уже бежали, бросая оружие и увлекая за собой лучников и пельтастов, но передним узость ущелья не давала подобной возможности, и потому они пытались отбиться, суматошно тыча сариссами, иные — размахивая мечами. Аландрова дружина отнеслась к тому словно к нелепому недоразумению. Врагов почти не рубили противников, рассекая надвое копья и выбивая мечи. Лишь несколько — слишком отважные или столь же неосторожные пали на землю. Всем прочим дали бежать.

А потом началось преследование. Мерно печатая шаг, воины Племени без имени ступали по каменистой земле, испещрённой щитами, мечами и прочим ненужным в бегстве добром. Раненых обходили, щадя, отчего поплатились: один из сидевших подле стены пельтастов неожиданно воткнул нож в бок проходившего мимо витязя. Тот, развернувшись, ударом меча развалил недруга едва ли не надвое и, истекая кровью, осел подле.

Но это была единственная потеря. Враг больше не сопротивлялся.

Хотя, как и полагал Аландр, за первой фалангой оказалась другая, а потом стояла и третья, они были обращены в бегство собственными товарищами. Так камень, пущенный вниз по склону, собирает подле себя собратьев, обращая своё персональное путешествие в лавину — нисхождение многих. Швыряя наземь оружие, топча упавших и выбившихся из сил, лавина докатилась до выхода из Ворот и побежала дальше. Дурному, а, следовательно, заразительному примеру последовали воины, находившиеся в резерве. Опустевший в считанные мгновения лагерь поджидал победителей богатой добычей: от нетронутого обеда до брошенной впопыхах казны и тысяч комплектов вооружения.

Победа была полной. И ни к чему теперь сделались замыслы о долгих путешествиях вокруг Гирканского моря иль по перевалам Загроса. Триста в правильном бою одолели тридцать по триста, чей правильный бой оказался не столь правилен. Вошедшие в Ворота парфяне убирали трупы и растаскивали камни, освобождая проход. Уже по утру следующего дня войско Чёрного Солнца отправилось в путь, выходя на степные просторы Мидии. Ворота на Запад были взломаны…

12.2 Нумидийцы в Риме. Политическая система Рима. Поджог Рима капуанскими заложниками

— Нет, приятель, я никогда не пойму этих людей!

— О чем ты? — Буципса повернул голову и уставился на Гиемпсала.

Их кони неспешно трусили по Проклятой улице[6K47], пересекающей Эсквилин, один из семи холмов, на которых раскинулся Город. Нумидийцы вдыхали кисловатый, наполненный гнилостными миазмами воздух Рима, но это вовсе не значило, что Ганнибал наконец-то взял верх. Шёл уже третий год, как Гиемпсал с Буципсой в числе полусотни нудимийских всадников дезертировали из карфагенского войска и перешли на сторону римлян. Первые пятьдесят всадников, на измену которых Ганнибал даже и не приметил; теперь же перебежчиков насчитывалось без малого пятнадцать сотен. Одни перешли к римлянам по доброй воле, другие были принуждены к тому обстоятельствами. Но больше было тех, что перешли по доброй воле.

Изменники? Да. Но почему бы не изменить? За что, скажите на милость, нумидийцу любить карфагенянина, злобного и лживого сердцем пришельца, что лишил сына Африки цветущих долин и теперь заставляет лить кровь в стране далёкой и убивать людей, ничего дурного нумидийцу не сделавших? За что?!

Нумидийцы — прагматичный народ. Это иберу подавай яркий плащ да громкую похвалу за сражённого недруга. Ибер сродни попугаю, кичащемуся красотой и бравурностью. Нумидиец прагматичен. Он не откажется ни от славы, ни от ярких одежд, но это не главное; ему подавай золото, а на худой конец — звонкое серебро.

Нумидийцы — свободолюбивые люди. Это ливиец, житель равнин покорно терпит плеть пуна. Нумидиец не привык, чтобы