Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Гумий не стал спорить. Мир был непрост, и в отличие от Леды называвшийся Менандром взял эскорт — не из трусости, просто сознавая разницу между собой и этой девушкой с ослепительно васильковыми глазами, для какой не осталось смертельных врагов — не до смерти ненавидящих, а способных смерть подарить. Он отправился как посол… Более, чем посол — государь с охраной в триста всадников: бактрийских, согдийских, парфянских.

Встреча вышла не то чтоб торжественной — запоминающейся. Признав в госте своего пропавшего лекаря, Антиох остолбенел, застыв нескладно скроенным истуканом, когда герольд нарек гостя владыкою Бактрии, Парфии и иже с тем. Антиох вдруг вспомнил Гермия — выдернутые потроха из толстого чрева своего фаворита и, поймав взглядом трость гостя, омертвел, припомнив, что именно эта игрушка наделена свойством выворачивать кишки. Но сейчас подле царя стояли пятеро генералов и вдвое по пять соматофилаков, да и сам он за прошедшие годы кое-чему да научился.

И потому замысел Гумия не удался, провалился с треском: Антиох встретил гостя с презрением, как узурпатора, отринув всякие переговоры. Царь даже не пожелал признать своё знакомство с убийцей, брезгливым жестом давая понять, что не намерен беседовать с этим человеком. Он был разодет — в кавсию, корону, золочёные сапоги. Гость, облачённый в походные одежды, смотрелся на этом фоне непрезентабельно. Он пытался заговорить, но соматофилаки, повинуясь воле царя, не позволили произнести ни единого слова

Да, за эти годы Антиох немалому научился!

— Я сверну тебе шею, щенок! — буркнул Гумий — негромко, себе под нос, ибо даже ему было не совладать с дюжиной облачённых в серебристые кольчуги витязей.

С тем он и оставил Атропатену, несолоно хлебавши, предвкушая насмешку на прекрасном личике Таллы. Однако, вопреки его ожиданиям, Посвященная проявила понимание, уязвившее, впрочем, сильнее насмешки.

— Уверена, ты сделал все, что мог — сказала она. Гумий ничего не ответил: как раз в этом он не был уверен. — Мы придумаем, как разрешить эту проблему, не прибегая к силе.

— А тут нечего думать! — вымолвил Аландр, скалой возвышавшийся позади возлюбленной. — Меч убедительней слова. Я предлагаю вот что…

Воин принялся излагать свой план. Врага можно было уничтожить совершенно, атаковав с нескольких направлений. Но это неизбежно привело бы к потерям, а Аландр в отличие от Таллы, старался не жертвовать без необходимости людскими жизнями. Он был рачителен, словно хороший хозяин — каким и подобает быть великому полководцу. Потому, если позволяли обстоятельства, Аландр шёл по пути наименьшего сопротивления. Именно такой путь он предлагал сейчас.

— В нашем распоряжении самое подвижное войско, какое только можно вообразить. Мы имеет сто тысяч всадников, Антиох — не более двадцати. Наши всадники легче, а значит, и быстрее; они приучены к манёвренному бою и к самостоятельным действиям. Антиох может рассчитывать на удачу лишь при условии правильного боя — удачу призрачную. Но как показала жизнь, подобное войско, к тому же уступающие численно, неспособно победить даже в самых благоприятных условиях. Но драться оно будет, ибо загнано в ловушку — по собственной воле — и боится наших воинов пуще самой смерти. Извечная неприязнь человека цивилизованного — вернее, мнящего себя таковым — к варвару. Лучше погибнуть, чем сделаться добычей дикаря!

— Ты прав, — согласилась Талла. — Но что мы должны делать?

— Подтолкнуть их к бегству.

— Для этого нужно напасть.

— Необязательно. Есть множество других способов и самый простой из них — ошеломить противника беспорядочными манёврами, посеять панику и дать понять, что для него есть единственный выход — бежать! И дать выход для этого выхода.

— Мне нравится твоя мысль! — сказала Талла. — Действуйте!

Она выглядела озабоченной. Это бросалось в глаза.

— Что-то случилось? — спросил Гумий.

— Нет, но, возможно, мне предстоит на какое-то время отлучиться. А вы — действуйте!

Она ушла, а потом и вовсе исчезла из дворца в Гераклее, подле которой расположилось войско. Аландр и Гумий также не стали мешкать. К вечеру были разосланы гонцы в корпуса хуннов, ди, дунху, парфян и массагетов. Большая охота начиналась! Самая великая, какую только знала история — загон, в котором участвовали семьдесят тысяч всадников.

Вечером Гумий и Аландр, сами того не полагая, столкнулись в дворцовом храме. Аландр от нечего делать бродил по палатам и задержался здесь. Он как раз рассматривал незатейливые изваяния в нишах между колоннами, когда в залу вошёл Посвящённый. Вошёл тихо, почти крадучись, но Воин зверино поймал появление человека и обернулся. Гумий молча подошёл к нему и стал рядом, очутившись против парного изваяния, какое разглядывал Аландр. Слева стоял, опершись на дубину, уродливый коренастый муж — гора неотёсанных мышц с пустыми, ничего не выражающими глазами. Его сосед был также мускулист, но изящнее, со светлым лицом. Хотя в руке его был меч, но тянулась она вверх — к солнцу. И Гумий вдруг с изумлением отметил известное сходство между вторым изваянием и Аландром. И вдруг с изумлением понял, что Александр, каким изображали его бесчисленные изваяния был иным. Александр совсем не походил на свои статуи.

Неужели она способна предусмотреть всё? Выходит, Леда заранее позаботилась о том, чтобы завоеватель остался в памяти потомков с ликом Аландра, властною волей направляя резцы праксителей и миронов.

Посвящённому, назвавшемуся Менандром, довелось лицезреть Александра воочию. В той великой войне он сражался на противной стороне, под знамёнами несчастного Кодомана[6K52], но неприятностей избежал, перейдя, когда крах стал очевиден, на сторону Македонянина. Он был среди тех, кто гнался за изменником Бессом и присутствовал при мучительной смерти цареубийцы. Потом царь дал пир в честь новых друзей. Тогда-то Гумий случайно оказался совсем рядом с Александром — этим новоявленным богом. И оказался тот сложения весьма субтильного, а царственность различалась разве что в бешеном нраве и неуёмной энергии, проявлявшейся во всём — от сражений до попоек, одинаково смертельно опасных для их участников. Нрав и энергия — именно они при наличии власти сделали Александра великим.

Потом Гефестион, то ли оберегая царя, а, скорее, из ревности к чужаку, оттолкнул Посвящённого крепким плечом. Вот уж Гефестион и впрямь был могуч, царственно осанист и на редкость красив — настоящий бог, сошедший на землю! Недаром впоследствии столько судачили о сердечной привязанности к нему Александра, хотя, насколько можно было судить, ничего подобного не было: дружба между мужчинами не обязательно превращается во взаимный анальный массаж. Впрочем, теперь об этом уже не мог с уверенностью поведать никто.

— Геракл. — Гумий указал на подпёршегося дубиной троглодита. — Местный бог, его почитают в