Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Но Воин упрямо не желал переводить разговор на каких-то абстрактных женщин. Его воображение занимало имя, оборонённое бактрийцем.

— Я помню это имя. Не знаю откуда, но помню…

— Так звали одну сказочную царевну. Её никогда не было, но она считалась очень красивой.

— Я помню имя Леда, — вновь повторил Аландр. — Кажется, я тогда жил на каком-то громадном острове. Она тоже была там…

— Какой ещё остров! Леда всегда жила… — Гумий запутался настолько, что уже и не знал, что сказать, слова находя самые неудачные… — Во дворцах, там, в садах…

— Я помню и сады. Кажется, их называли садами Шаммурат. Я помню горы и ущелье меж ними.

Рука Гумия трепещуще, птичьей лапой вцепилась в локоть Воина.

— Хватит этих глупостей! Пойдём… Лучше пойдём — выпьем! — Аландр пристально поглядел на него, и Посвящённый решился на откровенность. — Скажу честно, — шепнул он, словно их могли слышать, — твоя подружка просила не говорить с тобой о всяких там вещах: о садах, дворцах, Александре.

— Почему? — поинтересовался Аландр, сам понимая: почему.

— Не знаю, но я обещал ей. Она очень красивая женщина… Я когда-то был влюблён в неё… И не смог отказать. Ты меня понимаешь?

— Не очень.

— Ну, сам знаешь… — Посвящённый был жалок, до слез. — Не выдавай меня, пожалуйста! — выдавил он.

Аландру стало жаль этого странного, запутавшегося человека, столь страстно желавшего казаться сильным, но часто неуверенного и мятущегося.

— Ладно, будь по-твоему, Менандр! — свеликодушничал он. — Действительно, пойдём выпьем вина. И я обещаю, я не буду больше говорить с тобой об Александре…

Они пили вино — долго, до самого утра, покуда не закричали встрепенувшиеся петухи, возвещая, что пора отправляться в поход.

Аландр в очередной раз оказался прав — план его сработал в точности и с полным успехом. Антиохово воинство было полно решимости дать бой варварам: вот так дружно всем выйти в поле, расправить геройскую грудь, испить полную чару вина и помахать мечом, в надежде если уж не на победу, то, по меньшей мере, на геройскую смерть, о какой ещё долго будут слагать песни потомки. Но когда со всех сразу сторон начали появляться конные разъезды — воины всех мастей: от вполне привычных взору парфян до диких обликом хуннов и дунху, грядущие герои занервничали. Один за другим в лагерь мчались дозорные, сообщавшие о появлении варваров: с запада, севера, востока и юга; отовсюду — даже от гор, где нелегко найти тропу для пешего, видели всадников.

Кочевники не нападали, от столкновений всячески уклоняясь. Антиох не раз и не два выводил за вал полки — пешие и конные, надеясь завязать бой. Но надежды так и оставались мечтами, так как недруги ретировались с быстротой, опережающей бег дикой косули, даже не извлекая из колчанов луки.

Так продолжалось день, второй. Наследник александровой славы психовал, генералы выражали недоумение, среди солдат поползли слухи, что враги готовят ловушку. Нет ничего хуже неведения, порождающего неуверенность, а потом и страх. Если основная масса воинов крепилась, понимая, что наивернейший шанс уцелеть — оставаться всем вместе под крепкой царской рукой, то вояки из окрестных племён начали разбегаться. Потихоньку — по одному, по двое стали исчезать армяне, потом дружно, не скрываясь, покинули лагерь кадусии, так и не продемонстрировав своего умения владеть дротиком, каким очень кичились. Антиох вынужден был укрепить дисциплину и приказал схватить пытавшегося тайком улизнуть армянского царевича. Верещавшего шурина удавили в его же шатре.

Но эта расправа вызвала слухи и недовольство местных династов. Теперь уходили не только ночью, но и днём, кто целыми дружинами, кто, бросая оружие, дабы выказать своё миролюбие, ибо в лагере знали: кочевники безоружных не трогают.

А потом на горизонте показалась бесчисленная орда. Антиох, как уже делал не раз, бросил навстречу ей пару полков. Но орда не побежала, а ответила дружным залпом десяти тысяч стрел, так что из двух тысяч солдат уцелели лишь единицы.

Сердца вздрогнули, всполошились. Лагерь оставили разбойники-гурги, иначе волки, дружно убежавшие — но не домой, а под стяги недругов.

На следующий день орда появилась с обратной стороны, с востока. И уже никто не изъявлял желания выйти навстречу, а мрачные, исподлобья взгляды, какими потчевали Антиоха солдаты, свидетельствовали о том, что славы никто не алчет.

Наутро дозорные приметили подле лагеря одинокого всадника, потребовавшего встречи с царём. После некоторых колебаний Антиох — единственно из боязни прослыть в глазах воинства трусом — в сопровождении телохранителей выехал за ворота. Он признал в парламентёре врача Аполлофана, теперь именовавшего себя владыкой Бактрии. Аполлофан щерил рот в довольной ухмылке.

— Эй, щенок! — крикнул он, не размениваясь на церемонии. — Я дозволяю тебе убраться по добру по здорову! Вам даётся три дня, чтобы оставить Атропатену. Каждый, кого мы застанем здесь через три дня, станет рабом! Каждый, кто вытащит меч, простится с жизнью!

Антиох яростно взглянул на телохранителей, безмолвно, взглядом вопрошая, почему те не проучат мерзавца, дерзающего лаять их государя. Но соматофилаки лишь отводили взоры, всем видом своим показывая, что ничего особенного не произошло. Им была по душе их работа, им нравились роскошные одежды, положенные телохранителям, им устраивало жалованье, обильная еда и выпивка. Но их отвращала сама мысль о том, что они должны умереть, — совершенно не по душе была, — понимаете ли, отвращала!

Антиох оставил лагерь на следующее утро. К исходу третьего дня в покинутом стане разгуливали лишь несколько мародёров, предупреждению по врождённой глупости своей не внявших. Их не тронули. К чему трогать то, что пока не воняет?!

Именно в этот день вернулась Талла, отсутствовавшая в сей раз долго. Она выглядела уставшей, но довольной. С Таллой был человек, Аландром прежде не виденный, но Менандру определённо знакомый, потому что при виде незнакомца стратег заметно побледнел. Впрочем, незнакомец почти сразу куда-то исчез и лишь позже Аландр обнаружил, что тот находится в окружении десятка гетайров, а на ночь останавливается в отдельном шатре опять же под присмотром охранников.

Аландра человек не заинтересовал, хотя он не мог не заметить, что тот взирает на него с нескрываемым любопытством. Аландру было не до неведомого гостя. Вечером он имел очередной, не самый приятный разговор с Таллой, высказав той всё, что накипело.

Решив сдержать слово и не выдавать Менандра, Воин прямо заявил возлюбленной, девушке с глазами василькового неба:

— Пока ты отсутствовала, у меня было время подумать. Я, наконец, понял, кого ты из меня хочешь сделать.

Талла, вопреки обыкновению, сегодня была утомлена и того не скрывала.

— Тебе обязательно