Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

охвата. Он не устраивал ни засад, ни обходных манёвров, ни ложных отступлений. Буря и натиск! Ударим, а дальше посмотрим, что будет. Это проходило с персами, у которых ни разу не хватило ума поставить на своём левом крыле резерв, в каком македонское острие попросту б завязло. Но уже не прошло с индийцами, и Александр вынужден был изменить себе, ещё до начала сражения пустив в охват конницу левого фланга. И это уж наверняка не прошло с римлянами или самнитами, вообще не обращавшими особого внимания на какие-то там обходы и продолжавшими методично перемалывать врага даже перед лицом полного окружения. Да и италийский дух был в те времена под стать македонскому. Недаром дядюшка Александра, тоже Александр, принц Молосский язвительно заметил, прослышав об успехах племянника, что тот, мол, сражается с детьми, а мне в Италии приходится иметь дело с мужами.

Великого полководца обыкновенно отличает грандиозность замыслов, но и этого не было. Поначалу Александр намеревался лишь победить персов в Малой Азии и освободить от их власти местные греческие города. Всё говорит за это. Прямой путь в Персиду лежит через Анатолию. Александр же, разбив персов при Гранике, устремился на юг вместо того, чтобы выйти на царскую дорогу и идти на восток. Он завоёвывал западные провинции персов, но уже думая создать здесь царство. Аппетит приходил к нему во время еды. Если бы македоняне потерпели неудачу при Галикарнасе, героически обороняемом Мемноном, и если бы не умер вскоре сам Мемнон, и персы, павшие духом после этой утраты, не дрогнули при Ипсе, Александр пошёл бы на мир, ибо его побед уже доставало для самой великой славы. Но царь думал уже не только о славе, но о добыче: деньгах и землях: его генералы и воины жаждали вернуться домой богачами. Их дружный энтузиазм толкал царя на новые завоевания. И после Египта он пошёл не домой, решив идти так далеко, насколько позволят возможности армии: снаряжение, выносливость и, главное, дух. Только теперь пробудилась честолюбивая мысль сделаться повелителем мира и, верно, с этой самой минуты, Александр получил право именоваться Великим.

— Нет, его нельзя считать лучшим полководцем, — после очень долгой паузы сказал Гумий. — Он был лучшим в своё время. Но, если брать всех, нам известных, я поставил бы его ниже Кира, Агесилая, Эвмена и Пирра. И … — Гумий сделал паузу. — Тебя!

— Меня?! — попытался изобразить удивление Аландр. Именно попытался. Играть масками он явно не умел, в чём куда более искушённый в сём Гумий немедленно убедился.

— Да, именно тебя.

— Но сколько ты меня знаешь?

Если бы ты только знал — сколько! — подумал Гумий, но благоразумно, — ибо способность Леды извлекать информацию порой казалась необъяснимой, — сказал:

— Не так долго, но уже имел возможность убедиться в твоих воинских дарованиях.

Воин пристально посмотрел на нового союзника. Он ничего не говорил, лицо его было бесстрастно, но научившийся за долгие годы понимать и без слов, Гумий чувствовал, что тот не верит ему.

— Но почему же, не будучи совершенным полководцем, ни тем более правителем, Александр сумел достичь столь многого — побед, славы, восторженной памяти?

— Почему не власти и владений?

— Не это определяет величие истинного полководца.

— Да, величие куётся подвигами и победами, но закрепляется властью и тем влиянием, какое дарует власть. Александр сумел завоевать полмира, и это сделало его великим. Не умение править, и не умение побеждать, а именно завоёванное. Его огромная империя потрясла воображение современников, и они запомнили его как величайшего завоевателя — правителя и полководца, как императора!

— Говоришь — императора?!

— Да! Да! — воскликнул Гумий. — Император — высшая эманация власти. История ещё не знала случая, чтобы кто-то пытался оспорить власть у императора.

— Неужели? — с кривоватой усмешкой бросил Аландр.

— Именно! Но это должен быть настоящий император — по духу, а не по имени. Он должен завоевать мир. Одно имя его должно вдохновлять людей и покорять их — не угрозою кары, но своим звучанием, своим величием, своей славой! В этом весь смысл!

— А что будет потом, когда императора не станет?

Посвящённый засмеялся, со смыслом, как знающий некую тайну.

— Всё зависит от того, когда случится это потом. Александр прожил лишь десятилетие, обретя абсолютную власть лишь в последний год своей жизни, когда планировал полное покорение мира уже в качестве императора. Он, не успел сцементировать захваченное в державу. Он слишком многого хотел, его попросту не хватило. Но если император соизмерит свои силы, если он не только создаст державу, но и укрепит её, унифицировав традиции, дав общие законы, меры, одежду, оружие, язык. Если он поселит в сердцах подданных убеждённость, что они — его дети, а он — их отец, и что все они едины?! И если он проживает не десять, не двадцать, а сто, тысячу лет?! Ведь это благоденствие для мира — на годы и годы.

— Разве возможно прожить тысячу лет?! — не поверил Аландр.

— Почему бы и нет! Возможно всё!

— Но человек не может вечно жить как год, два, десятилетие, столетие назад. Нужны перемены. Мир разбит на две равные половины: белую, чёрную. Именно потому он многоцветен. Любое действие невозможно без противодействия. Никакой закон не может существовать без противоречия. Вражда и любовь неразлучимы. Кажется так сказал…

Аландр замялся, что-то припоминая.

— Никто так не говорил! — поспешно, почти испуганно воскликнул Гумий. Некогда, в бытность философом Эмпедоклом, эту истину изрекал Гиптий. Недоставало ещё, чтобы Аландр это вспомнил! — Всё это глупости! Мир идеален, лишь будучи стабилен! Всё прочее — хаос и несообразность.

— Но Талла постоянно говорит об Игре, меняющей течение времени. И ты соглашаешься с ней!

— Соглашаюсь — до поры, до времени. — Посвящённый натянуто засмеялся, пытаясь скрыть неловкость: фраза вышла двусмысленной. — Я хочу сказать, что Игра будет идти до какого-то времени. Потом она прекратится и наступит стабильность, в какой нуждаются люди, какая нужна и всем нам.

— Кому — нам?

— Тем, кто ведёт эту Игру: тебе, мне, Леде…

— Леде? — спросил, как ударил Аландр.

Сказать, что Гумий растерялся, — значит, не сказать ничего.

— Леде? Какой Леде? — В глазах Посвящённого плеснул почти ужас: он отчётливо представлял, чем может обернуться для него новая оплошность. — Разве я говорил о какой-то Леде?!

— Да, ты назвал это имя! — беспощадно подтвердил Аландр.

— Я оговорился. Между собой мы иногда шутливо называем Таллу Ледой.

— Кто мы? — продолжил допрос Воин.

— Её друзья. Нас немного, но время от времени мы собираемся поболтать о новостях, пообщаться…

— Она никогда не рассказывала мне о вас…

Гумий закашлялся-засмеялся.

— Конечно. Женщина не любит вспоминать о