Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Эллин даже в самой критической ситуации чётко граничил своё и общее, личное и государственное; римлянин же готов был обратить это личное в общественное, не рассчитывая на взаимность общества ему, отдельному квириту — ну разве что взаимность моральную.

Как ни поразительно, Рим стойко выдержал десятилетие катастроф — военных, демографических, финансовых, оплатив гений Ганнибала сотнею тысяч жизней, сотнею тысяч комплектов вооружений, разорёнными городами и деньгами — такими деньжищами, что трудно вообразить. И вот когда в конце тоннеля забрезжил свет и богиня Фортуна медленно поворотила в римскую сторону, отлаженный механизм государства дал сбой. Сразу двенадцать римских колоний отказали Городу в людях для пополнения войска, а потом взбунтовались и сами квириты, отказавшись исполнить указ о сборе средств на оплату флота, ибо многие, имея немного, лишились за годы войны и этого немногого.

Как поступило государство? Издало гневный декрет, укоряя и обличая, ринулось хватать недовольных? Нет, консулы решили: пусть платит лишь тот, кто в состоянии заплатить — «Отдадим этот приказ прежде всего себе самим: мы, сенаторы, завтра же отдадим в казну всё наше золото, серебро и медные деньги… Пусть добровольные пожертвования побудят соревноваться в помощи государству сперва всадников, а потом и остальной народ. Мы, консулы, много толковали между собой — другого пути нет, с помощью богов мы и пойдём им. Будет государство цело, оно охранит и состояния частных лиц; пренебрежём государственным, не сбережём и своего»[6K51].

И что же, олигархи запротестовали? Отнюдь. Сенаторы, соревнуясь в щедрости и патриотизме, поволокли в казну золото, серебро и медь в посуде, украшениях и звонкой монете. За ними, норовя опередить, поспешили и всадники, приводя порой по несколько рабов, нагруженных звонким металлом. Не пожелал отстать в деле спасения Родины и простой люд, нёсший кто жалованье воина, кто обручальное кольцо, кто медную солонку. Если требовалось Городу, квирит расставался с последним имуществом, если потребуется — с жизнью. Рим вновь и вновь заявлял о себе как о Гидре, способной в критические минуты питаться собственной кровью.

Средств собрали столько, что достало не только на флот. Часть их направили на вооружения, часть на восстановление Форума, опустошённого ужасным пожаром.

Огненная стихия пробудилась накануне Квинкватрий, празднества в честь Минервы. Огонь вспыхнул сразу во многих местах: в торговых рядах, на рыбном рынке, в царском атрии. Пожар охватил тюрьму и подступал к храму Весты. Сражались с огнём отчаянно, как с ненавистным врагом. Что-то он успел поглотить, но храм отстояли. Особенно отличились городские рабы, следившие за чистотой и порядком на Форуме. В изъязвлённой огнём одежде, с ожогами на лице и руках — их чествовали как героев.

Сенат пообещал награду тому, кто выявит поджигателей, ибо злой умысел был очевиден: огонь не мог вспыхнуть сам по себе сразу во многих местах. Пообещали, не очень-то веря в удачу расследования. Но поджигателей нашли!

Нашёлся раб, донёсший на господина, какого нежно любил, но вкус свободы оказался сильнее любви — на юного Калавия, что стал заложником после падения Капуи, сына того самого Калавия-Крысы, успевшего исчезнуть из обречённого города. Во время измены капуанцев Калавий-младший душою стоял за Рим, но жестокая расправа римлян над родным городом породила в его сердце жгучую ненависть к Вечному городу — ненависть, плеснувшую жгущим огнём.

С Калавием в поджоге участвовали ещё пять капуанских юнцов — все сыновья казнённых патрициев. Их тоже, всех шестерых, казнили — обезглавили, предварительно высекши. Доносчик-раб обрёл свободу и двадцать тысяч сестерциев — из денег, что собрали на флот квириты. В подобных случаях Рим не скупился. Он воевал не только оружием и умением разделять врагов, но и объявленной щедростью ко всем, Городу услужившим — от державного царя до низкого раба. Рим не гордился дружбой с властителями, Рим не гнушался дружбой с рабами. Ведь раба отделяет от властителя всего лишь нечаянный взлёт, а властителя от раба — нечаянное падение. Но, кажется, раб Ман — так звали доносчика — властителем своей судьбы не стал: он был удавлен, кем, неведомо — то ли друзьями казнённых, то ли квиритами, презиравшими предательство.

А вот рабы, отличившиеся на пожаре, числом тринадцать, получили свободу. Им было предложено и гражданство — в награду за новую службу во имя Рима — в армии или на флоте. И шесть из тринадцати приняли предложение: трое иберов, сириец, иллириец и галл. Надо ли говорить, что двое последних крепко дружили между собой, один из них был кривоглаз, другой же не умел плавать…

12.3 Филипп Македонский тщетно пытается завладеть инициативой на Балканах

— Они не желают принять мою милость, так я обрушу на них свой гнев!

Царь Филипп брызгал слюною от ярости. Ничтожный городишко Эхин, славный разве что своей безызвестностью, упрямо не желал покоряться ему. И это невзирая на то, что против была брошена вся мощь македонской армии, обученной, отменно вооружённой, непобедимой. Более того, не сумев взять город с налёта, Филипп решился применить против него приёмы, какие изобрели для штурма городов Дионисий и Александр, Деметрий и Пирр. Против самой уязвимой стены установили тараны из цельного дуба, увенчанного медными головами. Над таранами были воздвигнуты черепахи — навесы, предохранявшие воинов от стрел и камней. Для прикрытия расставили палинтоны, метавшие глыбы по тридцать мин весом.

И за каким, спрашивается, тратить столько сил на взятие ничтожного городишки! Тому были резоны. Минувшие пять лет Филипп упрямо пытался подчинить своей власти самоуверенных этолийцев. Это позволило б Македонянину покинуть, наконец, теснины Балкан и перебраться в Италию, где покончить при помощи карфагенян с Римом и сделаться величайшим из царей Ойкумены. И требовалось-то совсем немногое — нейтрализовать этолян: раздавить или договориться, и высадиться на побережье Пиценума или Апулии. И всё!

Ну разве можно убедить хоть в чём-то упрямых, словно артачливые мулы, этолийцев! Филипп пытался с ними и так, и эдак — и убеждениями, и силой. Порой, казалось, они готовы были уступить и вложить мечи в ножны, но тут объявлялся новый крикун, и этолийцы бросались в новый набег. Такой уж народ — лживый, беспокойный, склонный к грабежам и насилиям.

Последнее время представлялось, что всё вот-вот образуется. Филипп прибрал к рукам большую часть Иллирии, готовя корабли для броска на Апеннины, и тут коварные римляне договорились со Скопасом, мужем непомерно высокомерным и буйным. За серебро Скопас сделался союзником римлян, которые тут же подарили этолийцам три ничтожных островка, захваченные по случаю. Как будто Филипп не подарил вдесятеро больше, лишь бы веди себя обитатели