Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Ничтожные подарки свели этолийцев с ума, они принялись нападать на ахеян, какие после смерти Арата попали в полную зависимость от Филиппа. Не ответить было нельзя. Вместо высадки на италийских равнинах пришлось возобновить войны против ничтожных противников, плодящихся, словно поганки после дождя. Прежде всего следовало примерно проучить этолийцев, но за спиной зашевелились дарданы, польстившиеся на викториалы, началось брожение в иллирийских селениях.

— На этот раз я не буду милосерден! — объявил Филипп.

За тот десяток лет, что он сидел на престоле, Филипп многому научился. Вчерашний юнец распрощался с иллюзиями о чести и благородстве, щедрости и милосердии. Честь была всего лишь громким словом, благородство рождало измену, щедрость служила во вред государству, милосердие провоцировало дерзость врагов. Истинный властелин обязан проявлять решимость и властность, а, если потребуется, жестокость и коварство.

Наукой повелевать Филипп овладел в полной мере. Он окончательно утратил былую привязчивость к друзьям, с лёгкостью расставаясь с теми, кто становился не нужен, и избавляясь от тех, кто казался опасен. Он чаще карал, нежели миловал, чаще брал, чем давал. Он почерствел душой, как и подобает истинному государю, обрёл твёрдость в решениях и быстроту в действиях. Тому же он учил и сына Персея, за малолетством — Персею едва исполнилось три годика — не понимавшего, чего добивается отец.

— Решительность и быстрота, жестокость и властность — вот что тебе пригодится! — внушал Филипп ревущему малышу. — Мотай на ус, ублюдок!

В этот раз Филипп решил быть предельно решительным и жестоким. Дарданов он разгромил одним ударом, повелев перерезать всех пленённых мужчин. Мятежные Орик и Аполлония были примерно наказаны. Теперь настал черед этолийцев.

Македонские полки устремились в Элладу, бравым маршем прошли по Фессалии, подбивая местных князей выступить против этолийцев. Фессалийцы были не против, но просили обеспечить свободный проход через Фермопилы. А для того требовалось захватить городишко Эхин перед входом в ущелье, жители которого, союзные этолянам, в любой миг могли отрезать возвратный путь.

И Филипп подступил к Эхину. И немало потратился на все эти осадные штучки. И, главное, безвозвратно терял время — день за днём, какое было особенно дорого, потому что настойчиво звал Ганнибал.

— Быстрее! — подстёгивал Филипп генералов. — Быстрее!

Но черепахи не могли двигаться быстро. Оправдывая своё прозвище, они ползли к стенам, фут за футом — десять, двадцать, тридцать шагов в день. Одни воины толкали тараны, другие выравнивали землю и смачивали её водой, третьи стреляли из луков, четвёртые были на страже на тот случай, если осаждавшие выйдут на вылазку. Быстрее никак не получалось. Лишь шаг за шагом, день за днём.

Эхиняне не сдавались. Они рассчитывали на подмогу, какую обещали им римляне. Однако подмога так и не пришла. У римлян хватало забот на других фронтах: какое им было дело до какого-то Эхина, славного разве что своею безызвестностью.

И, наконец, настал день, когда тараны достигли цели. Осаждённые высыпали на стену, заполонив её, словно пчёлы оконце в улье. Они швыряли камни, стреляли из луков, подсовывали под морду тарана мешки с туго скатанной шерстью. Но что может поделать кучка мужланов против профессионального войска. Удар, два, три — и стена рухнула, не столь уж прочною оказавшись. Тогда взревели трубы, и бравые пельтасты полезли по груде камней наверх, а агрианы устроили настоящий дождь из стрел, посылая смерть через головы атакующих.

Город пал. Жители его были частью истреблены, а прочие — проданы в рабство. Наступал черед Этолии. Наступал…

Примчался гонец с известием о вторжении медов. Римские эмиссары не скупились на серебро и щедрые обещания.

— Ничего, я скоро вернусь! — пообещал Филипп. Оставив в Фермопилах корпус, он назначил его командиром Персея. — Учись воевать, ублюдок! Авось, пригодится! — бросил бравый папаша оглушительно ревущему малышу и поспешил на север — в Македонию.

Меды были разбиты, их крепость опустошена. Филипп повернул обратно…

Но наступила осень. А кто же воюет зимой?!

Оставив часть армии в Фермопилах, король отвёл войско зимовать в Пеллу. Великие планы откладывались на год.

Всего лишь на год.

На целый год…

12.4 Антиох побеждён без битвы и оставляет Мидию. К Аландру приходит догадка, что Талла намерена выдать его за Александра Великого

— Не вышло?

Гумий покачал головой. После триумфального преодоления непреодолимых Гирканских ворот победители имели все основания полагать, что Антиох Сирийский уклонится от продолжения войны и ретируется на запад, но тот проявил неожиданное упрямство. Утрата четверти войска не убедила владыку Сирии, вожделевшего всемирной славы и мирового могущества. Продемонстрировав недюжинный дар организатора, Антиох пополнил поредевшие ряды мидийцами, армянами и персами, доведя численность армии до прежней. Укрепившись в Газаке, что в Атропатене, он грозил ударом во фланг, вздумай завоеватели продолжить свой путь на запад. Воинственными речами, посулами и щедрыми подачками Антиох привлёк на свою сторону местное население: от властительных князей до алчущей серебра черни и разбойников-коссеев. В армию непрерывно вливались отряды ополченцев, знать наперебой клялась в верности сюзерену, огнепоклонники-маги возливали сладкое молоко на священные алтари.

Всё это напоминало игру — бессмысленную, нелепую и грозившую в любой момент обернуться по-детски жестокой.

— Не ко времени и не к месту, — сказала Талла. — Состязаться с этим господином я не рассчитывала. У нас есть ровным счётом год, чтобы выйти к морю. В этом случае мы не дадим объединиться серьёзным противникам.

— Неужели ты пожалела пару десятков тысяч никчёмных людишек?! — Гумий позволил себя разве что усмехнуться.

Талла бросила на него взгляд, неприязненный, искоса переведя тот на Аландра. Их отношения усложнялись. Любовь была, но Воин требовал большего, он требовал знать, почему он любит и не обязан ли он любить. Смешно, но Леда, — это видел лишь Гумий, — и вправду влюбилась. Леда! Та самая Леда, что не ставила любовь ни во что, считая её последним из чувств; если вообще признавая за чувство. Но та самая Леда — единственная из Посвящённых, родившая ребёнка от землянина, промучившаяся бременем не год, не два, — без малого тридцать лет: столь скорбен удел сломавших течение времени.

Как бы там ни было, порой Талла пыталась сражаться с собой, желая быть… Не зная, кем точно, она не хотела быть чудовищем в глазах Аландра — хотя бы! Хотя бы, разве это мало? Намёки Гумия не нравились Леде, но она, давши слово, обладая силою низвергающих Солнца, вынуждена была терпеть.

— Хозяин Бактрии, ты мог бы и поработать во имя собственного будущего, тем более, что этот царёк тебе знаком.

— С чего ты взяла?

Леда