Проект «Сфера-80»: Олимпиада - Станислав Миков

углу, скрытом от глаз проходящих мимо доцентов и лаборантов, не было места долгим приветствиям. Летняя авантюра с копированием ядра операционной системы связала их надежнее любых официальных договоров.

Алексей извлек из недр портфеля тонкую серую картонную папку без маркировки. Протянул аспиранту.

Слава взял картон двумя руками, словно тот был хрупким стеклом. Осторожно открыл. В тусклом свете пасмурного ноябрьского дня на белых листах проступили ровные строки ассемблерного кода, густо пересыпанные математическими выкладками на полях.

— Что это? — Слава всмотрелся в первый лист.

— Дивиденды, — ровно ответил Морозов. — За летний риск в подвале машзала.

Аспирант перевернул страницу. Его глаза начали быстро бегать по строкам. Он был хорошим системщиком. Ему не требовалось много времени, чтобы уловить логику чужого кода. Губы Славы беззвучно зашевелились, проговаривая имена меток и переходов.

— Словарь? — аспирант нахмурился. — Вы ищете совпадающие последовательности байтов? Зачем?

— Для сжатия на лету, — Алексей застегнул портфель. — Вы вечно жалуетесь на нехватку дискового пространства на ваших машинах. Восьмидюймовые дискеты вмещают крохи. Этот алгоритм не хранит текст или данные целиком. Он использует скользящее окно. Если последовательность символов уже встречалась, код пишет не сами символы, а короткую ссылку: смещение назад и длину совпадения.

Слава замер. Он перевел взгляд с бумаги на Алексея, потом снова на бумагу.

В его мире сжатие данных сводилось к удалению лишних пробелов или примитивному кодированию Хаффмана, требующему двух проходов по файлу. Морозов же принес концепцию потоковой компрессии, упакованную в жесткие рамки восьмибитной архитектуры.

— Это же… — аспирант сглотнул. — Это удваивает емкость носителя. Без паяльника. Одной математикой. На восьмиразрядном кристалле оно успеет отработать?

— Я оптимизировал циклы поиска. Побитовые сдвиги вместо деления. Успеет. Я там примечания оставил, можешь ещё оптимизировать, если хочешь. Используй в своей диссертации. Или прикрути к системным утилитам.

Слава водил пальцем по строчкам, и в тусклом свете пасмурного дня его лицо казалось почти бледным от напряжения. Для советского инженера восьмидесятого года, воспитанного в парадигме жесткой экономии каждого байта, этот код выглядел как оптическая иллюзия, внезапно обретшая смысл. В условиях, когда министерства годами не могли наладить выпуск более емких носителей, а импортные дисководы считались немыслимой роскошью, изящная математическая абстракция становилась абсолютным оружием.

Морозов молча наблюдал за аспирантом, чувствуя холодное дыхание сквозняка из приоткрытой форточки. В воздухе висел слабый запах хлорки, мастики и влажной штукатурки — вечные спутники старых академических зданий. Здесь, в полутемном коридоре, происходил обмен валюты, ценнейшей любых позолоченных контактов и дефицитных микросхем. Чистой алгоритмической мысли.

Архитектура алгоритма разворачивалась перед Славой, разрушая его привычные рамки. Он привык мыслить физическими объемами — дорожками, секторами, магнитными доменами на ферролаковом покрытии. А теперь он видел, как ограничения жесткого физического мира элегантно обходятся силой логики.

Слава бережно, почти благоговейно закрыл папку.

— Спасибо.

Он оглянулся на коридор, откуда доносился нарастающий гул голосов.

— Алексей Николаевич, вас там ждут. И настрой плохой.

— Знаю.

— Нет, вы не понимаете, — Слава подался вперед, понизив голос. — Старые зубры подготовились. Председатель комиссии — ладно, он функционер. Но там сидят академики из отраслевых институтов. Они видели ваши тезисы по периферийному сканированию. Кулуары гудят. Они считают, что вы лезете в святая святых — топологию кристалла. Для них транзистор на кремнии — это штучный товар. Тратить его на ваши тестовые цепи… Они будут рвать.

Морозов поправил манжеты рубашки.

— Пусть рвут.

Он взял портфель и зашагал по коридору к тяжелым двустворчатым дверям главного зала заседаний.

* * *

Аудитория встретила его гулким академическим шумом.

Длинные дубовые столы шли полукругом, образуя амфитеатр. Полированное дерево тускло отсвечивало в свете мощных потолочных люминесцентных ламп. В воздухе висела мельчайшая меловая пыль.

Морозов прошел к трибуне. Опустил портфель на стул.

Он окинул взглядом зал. В первых рядах восседала номенклатура и ретроградные инженеры старой школы. Тяжелые очки в роговых оправах. Строгие темные костюмы советского кроя. Блокноты из плотной бумаги, раскрытые и готовые фиксировать ошибки докладчика.

Среди них, прямо по центру, сидел Валерий Константинович Савельев. Завкафедрой не сводил с Морозова тяжелого, мстительного взгляда — он явно не забыл унижения с перемычкой на макете и отобранными процессорами. Савельев приготовился к реваншу на своем поле, собрав тяжелую артиллерию из отраслевых институтов.

Взгляд Алексея скользнул выше. На самых задних, наименее освещенных рядах, сидели трое. Светлые рубашки, серые пиджаки. Никаких бумаг на столах. Непроницаемые лица. Люди майора Сергеева. Невидимый купол, под которым проект «Сфера» получил право на существование. Они не вмешивались в инженерные споры. Они наблюдали за эффективностью своих инвестиций.

Председатель комиссии, сухопарый мужчина с жесткой линией рта, сидевший по правую руку от Савельева, постучал карандашом по графину с водой.

— Товарищи. Продолжаем работу расширенного техсовета. На повестке дня — концепция тестирования больших интегральных схем. Докладчик — ведущий инженер Морозов. НИИ «Электронмаш». Время — пятнадцать минут.

Алексей открыл портфель. Достал свернутые в тугие рулоны синьки. Разложил их на наклонной поверхности трибуны. Никаких эмалированных щитов с колосьями. Здесь продавалась чистая архитектура.

— Добрый день, — голос Морозова прозвучал ровно, без попытки понравиться аудитории. — Текущий подход к проверке готовых кристаллов устарел. Мы тратим недели машинного времени, подавая тестовые векторы на внешние выводы микросхемы. При возрастающей плотности упаковки элементов этот метод ведет к слепым зонам. Мое предложение — технология встроенного самотестирования.

Он развернул первый чертеж.

— Мы внедряем дополнительные логические вентили и сдвиговые регистры непосредственно в структуру самого кремниевого кристалла. По периметру ядра. Они объединяются в последовательную цепь. Это позволяет загнать тест внутрь процессора и считать результат его работы изнутри, не завися от внешних выводов.

Зал взорвался.

Савельев в первом ряду ударил широкой ладонью по столу. Бумага в его блокноте подпрыгнула.

— Преступное транжирство! — рявкнул завкафедрой, вскакивая с места и торжествующе обводя зал взглядом.

— Вы в своем уме, Морозов⁈ — подхватил академик с жидкой сединой, сидящий рядом. — У нас в стране жесточайший дефицит чистого кремния! Процент выхода годных кристаллов и так плачевен. А вы предлагаете отдать пять… нет, семь процентов полезной площади кристалла под мертвую логику⁈

— Эта логика не участвует в вычислениях! — продолжал наступать Савельев, перекрывая гул. — Она просто лежит балластом! Каждый транзистор обязан работать на основную схему. Вы нарушаете базовые принципы топологического проектирования, утвержденные министерством. Где вы видели такие ГОСТы?

— Это диверсия против производственного плана. Мы бьемся за каждый микрон площади…

Морозов стоял у трибуны.

Он не пытался перекричать зал. Он просто слушал нарастающий гул, от которого едва заметно вибрировала крышка графина на столе. Эти люди защищали свой устоявшийся мир. Мир, где микросхема была вещью в себе, черным ящиком, который проверяли