Дубликат - Леонид Жилеев

Саша, надеюсь, скажет, что с ней приключилось, или даст понять, что всё в порядке. Но вот бабуля, Глафира Денисовна эта, кажется, заслуживает отдельного решения, пока я ещё способен эти решения принимать. Не знаю, что она там Саше сказала, но оставлять у себя за спиной эту бабушку я не хочу. В общем, так: даю Сашке полчаса — нет, сорок пять минут, и если ничего не добьюсь, то пойду разбираться с поварихой. Выбираю место почище, отворачиваюсь, чтобы не смущать прямым взглядом ребёнка, откидываюсь на спину, закинув руки за голову, и смотрю сквозь кроны деревьев на облака. Высоко в небе ползут тюки с ватой, в памяти откуда-то всплывает слово «альтокумулюс». Перевожу взгляд ближе: поползень, оправдывая своё имя, ползает по стволу попеременно то вверх головой, то вниз. Взгляд ещё на один уровень ближе: гроздья калины, ещё зелёные. Ещё ближе: красно-чёрный жук-пожарник деловито лезет вверх по травинке по своим жучиным надобностям. Со спортплощадки слышны голоса и удары по мячу: кто-то из среднего отряда тоже балуется волейболом. Сейчас встану, ещё раз легонько пожму Саше плечо, скажу ей, что она не одна, и пойду воспитывать засекреченное мировое светило — возможно, даже ремнём. Видимо, вот так и подкрадывается маразм, ведь мировому светилу девяносто четыре года, хотя и выглядит лет на семьдесят максимум.

— Как же так? — прерывает молчанье Саша. — Ведь я же живая. Семён, скажи, я же живая? Я хожу, я дышу, я сплю, я мечтаю. Я думаю и чувствую, наконец. И вы все здесь со мной… Рядом со мной. Вот скажи, ты же пришёл сюда, ко мне, сейчас. Почему?

Я молчу, а Сашка требует:

— Отвечай!

— Я увидел, что тебе плохо. Была бы ты посторонней — наверное, деликатно прошёл бы мимо. Но ты близкий мне человек. Хотя прогнала бы сейчас — ушёл бы, может быть, а может, и нет: мне не всё равно, что с тобой происходит. Но ты же не прогнала — вот я и остался.

— Да, ты мой друг, я знаю. Хотя ты на меня и смотришь, как на ребёнка, а не как на девушку, хотя ты даже в Ульяне больше девушку видишь, а ведь она младше меня. Но ты мой друг и побежал за мной сюда, чтобы помочь. Значит, ты меня видишь, меня — живого человека. Не думай, мне ничего от тебя не надо, но то, что есть, я очень ценю. И вдруг он мне говорит, что я — автомат, который запрограммирован считать себя живым человеком, и занимаю чужую ячейку. И я ведь сначала подумала, что он — это ты.

Нет, в какой-то мере он — это действительно я, но мне остаётся только скрипнуть зубами — это существо уже добралось до моих друзей. Правда, есть и хорошая новость: бабуля частично реабилитирована.

— Саша, чьё мнение для тебя важно? Близких людей или злобного сумасшедшего, который к тому же нематериален?

— Ты его знаешь? Меня очень больно ранил этот твой нематериальный сумасшедший.

— Он не мой. Был бы мой — его бы здесь не было. Как он выглядел? Похож на меня, но лица не разглядеть?

— Ну да. И голос твой. Только сейчас понимаю, что у тебя интонации другие: ты с людьми часто как с маленькими детьми, которые потерялись, разговариваешь, даже с вожатой. Не кричишь никогда, даже когда что-то плохое — вон, как с пожаром этим. Ты же на Серёжу с Васей не кричал, а сочувствовал им, что ли. Что вот теперь им придётся домик ремонтировать, а могли бы в футбол играть. Вот и с остальными ты когда говоришь, у тебя какое-то сочувствие и желание помочь в голосе проскакивает. А этот… Мне после того разговора так плохо стало и всё безразлично как-то. Захотелось, чтобы меня просто не было. Нет, не хочу рассказывать, вдруг разревусь.

— А сейчас?

— Сейчас тоже плохо, но терпимо. Это пройдёт.

— Точно пройдёт? На будущее: и сама не заговаривай с ним, и ему не отвечай. Сделать он тебе ничего не сможет, кроме как словом, так что просто проходи мимо. И Мику передай, к ней он тоже может прийти.

Да, большинство наших встреч с Пионером так и происходили: многослойные фразы с ядом внутри с его стороны и игнор — с моей. Этот игнор — кажется, единственный способ взбесить Пионера по-настоящему.

Смотрю на Сашку: действительно, плохо ей, но всё-таки удивительно крепкая психика у девочки. Двадцать минут назад сидела и потерянно смотрела в одну точку, готовясь исчезнуть, а сейчас уже можно отпускать без опасений. Переживает ещё, но уже ясно, что справилась.

— …А почему ты говоришь, что он нематериальный? Как привидение, да? Как же он тогда дверь открыл?

— А вот так: внезапно появляется и исчезает, двери открывает, может сесть рядом на диван, и диван продавится — в его-то мире эти вещи тоже есть. Может что-то в руки взять и тебе передать, а попробуй его потрогать — только кожу покалывает, и рука внутрь него проваливается. Именно поэтому у него ещё все зубы целы. Я когда-то попробовал, а он только смеялся.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что когда-то попробовал, за то, что одну меня сейчас не оставил, да много за что.

— Сашка, ты меня смущаешь. Пойдём уже, а? Хватит тут уединяться в кустах.

— Пойдём. Только… ты мне потом ещё расскажешь? Я, конечно, тебе и вчера не поверила, и сейчас не верю. Но интересно.

— Сказки, значит, любишь? Девочка Александра, семнадцати годиков. Расскажу.

Мы уже идём по тропинке, возвращаясь к столовой, а у самой границы леса Саша останавливает меня и стряхивает приставшую хвою и травинки с моей спины. На секунду её рука замирает, и отряхивание превращается в короткую ласку, а потом она хлопает меня между лопаток, совсем по-Алисиному.

— Всё, теперь иди к своей поварихе. Нет, постой — Катя с Викой на наш волейбол просятся. Можно им?

Пожимаю плечами и киваю: можно, наверное, — как остальные решат.

— Приводи, но это как остальные решат. Волейбол вечером — это же у нас так, приятное времяпрепровождение. Я там не начальник.

Баба Глаша у себя, сидит за столом, что-то записывает в своей тетради, смотрит на меня поверх очков, потом пододвигает ко мне чайничек с заваркой, пододвигает ко мне сахарницу. Пахнет, кстати, лекарствами. Корвалол?

— Пришёл-таки. Чашка в серванте,