Создатели монстров - Рональд Гросс

– Пойдем!..

Лагерь представлял собой почти что беспорядочное скопище деревянных бараков. Луи молча вошел в ближайший из них. Внутреннее устройство там оказалось самого обычного казарменного типа – с двумя рядами нар по стенам и с проходом посредине. Барак был пуст, и на нарах слева валялась одинокая, свернувшаяся клубком мохнатая фигура. Луи тут издал резкий, ни на что не похожий лающий крик, и лежавший гориллоид сразу сорвался с места, дико оглянулся на вошедших и, нелепо согнувшись, почти касаясь пола руками, выкатился наружу.

– Каналья! – забормотал Луи. – Он должен быть на учении… Буду бить!..

Он зашагал вперед и через вторые двери вышел наружу.

Воздух в казарме был тяжел. К характерному запаху пота примешивался еще другой, противный и острый, и, выйдя наружу, Ильин с наслаждением подставил лицо ветру.

Барак находился на гребне небольшой возвышенности, прорезывающей остров вдоль и полого спускавшейся с обеих сторон к болоту; отсюда вся средняя и северо-восточная часть острова виднелась как на ладони. Остров был сильно вытянут в длину в направлении с северо-востока на юго-запад, почти параллельно руслу реки, видневшемуся справа сквозь заросли мангровых деревьев на болоте. Судя по илисто-песчанистой почве, остров был наносного происхождения и образовался вследствие передвижения русла реки к югу, после чего окреп и застыл сухим пятном над поверхностью полужидкого ила.

Мангровые деревья иногда густыми зарослями покрывают болота Западной Африки. В таком случае толстые воздушные корни, конусом спускающиеся со ствола, соприкасаются или даже переплетаются друг с другом и образуют как бы воздушные мосты, позволяющие перебираться через топь с дерева на дерево. Здесь же мангровые деревья были разбросаны поодиночке на далеком расстоянии друг от друга, лишь кое-где соединяясь в мелкие группы. Поэтому болото было недоступно для любых животных, даже для обезьян, и производило впечатление пустоши. Несколько цапель бродили вдали по берегу протока, пересекавшего болото, да многочисленные илистые прыгуны суетились и прыгали на поверхности ила.

Прыгун, рыбка из подотряда колбневых, благодаря особому устройству жабр имеет способность жить вне воды. Ее плавники преобразовались в подобия лап – на них илистые прыгуны не только стремительно бегают по илистым отмелям, но еще и высоко взбираются по корням мангровых деревьев. Прыгуны совершенно несъедобны. Ими пренебрегают даже цапли, и эти рыбы массами заселили болота Западной Африки.

Справа и слева от срединной возвышенности остров представлял собою почти голую равнину с редкими чахлыми деревьями. Меж бетонной стеной и бараками тянулась полоса довольно густой древесной заросли, пересекавшей поперек остров и закрывавшей с юга вид на часть острова, занятую лагерем гориллоидов. Поверх поросли вдали маячила вершина одинокого гигантского дерева, и, взглянув на него, Ильин невольно улыбнулся, вспомнив о том, как с этого дерева он в первый раз бросил взгляд поверх стены. Наконец, впереди, в северной части острова, светлыми пятнышками блестели на солнце ряды новеньких, только что выстроенных бараков, предназначенных для вновь прибывающих партий негритянок. Здесь в ближайшее время должна была уже в широком масштабе развернуться чудовищная идея Ленуара. Последние дни мысль об этом пассивно скользила по сознанию Ильина. Но теперь вдруг остро почувствовалось, что светлые точки там вдали означают совсем близкое осуществление бесчеловечного заговора, и горячей волной хлынувшее отвращение сразу смыло остатки колебаний и сомнений. Он обернулся к спутнику и неожиданным для самого себя тоном приказания отрывисто бросил:

– Пойдем к Дюпону!

По лицу гориллоида снова, как при встрече, пробежала странная гримаса, возможно, означавшая улыбку, и он, ничего не ответив, пошел к ближайшему бараку, откуда доносился стук молота по металлу.

Несколько гориллоидов втаскивали в двери здания какой-то тяжелый железный бак. При первом посещении лагеря в присутствии Ленуара Ильин, естественно, не мог заострить внимание на деталях, но теперь пристально осмотрел фигуры работавших. Судя по росту и живости движений, это был подрастающий молодняк. Ильину бросилось в глаза внешнее разнообразие этих особей: у одних – типичная мохнатая шкура гориллы, у других туловище заросло не сильнее, чем бывает у человека. Один из гориллоидов оказался весьма похожим на Луи, и его стройная, почти антропоморфная фигура была с ног до головы покрыта густой мохнатой шерстью зверя. Все эти различные комбинации, очевидно, создались в результате расщепления между признаками человека и обезьяны.

При приближении Луи ближайшие гориллоиды боязливо посторонились, затем снова торопливо потащили свою ношу. Луи, не оглянувшись в их сторону, направился к дверям барака. В движениях его массивного, несоразмерно громадного даже в сравнении с прочими гориллоидами тела чувствовалась гордая уверенность в своей силе и власти.

Внутри помещения раздался голос Дюпона, и механик показался в дверях.

– Ну, вот вы у нас в гостях, – сказал он, улыбаясь и протягивая руку. – Мы сейчас устанавливаем здесь водопроводный бак, а воду берем из колодца глубиной в четыре метра вон там, за стеной барака. Болотная водица оказалась немного плоховатой даже и для этой публики, даром что она не отличается слишком нежной комплекцией. Скажи-ка им, Луи, – продолжал он, – чтобы они втащили бак внутрь и оставили его покамест. Дело это не уйдет, а мы сейчас покажем гостю здешнее царство капитана Ленуара… Или, может, твое, а?..

Он усмехнулся и взглянул в сторону стоявшего рядом с ним гиганта. Тот ничего не ответил. Вообще, как убедился Ильин, он не злоупотреблял даром речи и объяснялся по мере необходимости короткими отрывистыми фразами.

Оставив позади группу бараков, Дюпон направился вдоль гребня возвышенности к той части острова, где происходило размножение гориллоидов. Еще утром Ильин имел в виду подробно осмотреть эти бараки, но теперь под влиянием вдруг вспыхнувшего в нем несколько минут назад чувства отвращения он категорически отказался. Мысль увидеть несчастных негритянок с маленькими чудовищами на руках вызвала ощущение, похожее на тошноту.

Как передавал Кроз, материнский инстинкт и здесь полностью сохранил свою силу. Логически это было вполне естественно, ибо чувства человека, как и инстинкты животного, – половое влечение, материнский инстинкт и другие, – являются не чем иным, как реакцией организма на проникновение в кровь тех или иных возбуждающих веществ, выделяемых различными частями организма. Но здесь правильность научного положения получила жизненную проверку на самом, может быть, высоком человеческом чувстве – материнской любви, и это казалось отвратительным и ужасным…

Дюпон не стал настаивать. В этом пункте его отношение к опытам Ниамбы было еще более непосредственным и прямолинейным. Всякий научный опыт является в той или иной форме отклонением от естественной жизни природы, и для научного работника извлечение из опыта новой истины оправдывает многое. Дюпон