Создатели монстров - Рональд Гросс

наши здешние дела во всех пикантных подробностях описывали все иностранные газетенки? – возразил он. – Да вы же наивный ребенок, Ильин! Мадлен женщина. Вдобавок совершенно не интересующаяся моей работой. Я представляю, как она будет жаловаться своим родственникам и знакомым на жизнь в Ниамбе. Сполна воздаст она и мне, а затем выплывут на свет мои гориллоиды… Не возражай, пожалуйста, Мадлен! Что бы ты ни обещала, я ведь знаю, что это объективно неизбежно, потому что ты женщина, а женщина…

– Не человек, – вставил Ильин.

– Конечно, не вполне! Хотя должен отметить, что и среди лиц, носящих брюки, не так много настоящих мужчин. Да чтобы не ходить далеко… Не сердитесь на меня, Ильин. У вас широкие плечи и великолепные мускулы, но вы очень феминный по сути. Видимо, это у вас от рождения, и вашей вины здесь нет. Сказать вам, какова будет ваша дальнейшая жизнь? Прежде всего, вы отработаете свои пять лет в Ниамбе. Отработаете с большим трудом, ведь будете киснуть хуже нее. – Ленуар кивнул в сторону жены. – Будете думать о самоубийстве, но с собой не покончите. Будете мечтать о побеге, но планов в исполнение не приведете, ибо вы неспособны на решительный поступок. И даже с ума не сойдете, что со многими случается, так как у вас совершенно здоровое и нормальное тело.

Ильин молча переждал паузу, сделанную Ленуаром.

– Это относительно вас, – опять заговорил капитан. – А тебе, Мадлен, я скажу вот что. Через четыре-пять лет ты выйдешь отсюда вместе со мной. Ты разделишь со мной славу грозного подвига, потому что выход в свет рожденных здесь чудовищ будет великим днем в жизни нашей родины и цивилизации. Тогда тебе воздастся за все, а пока ты останешься здесь со мной… как и Ильин, и многие другие… как бы им ни хотелось этого избежать.

Мадам Ленуар встала и, тряхнув головой, ответила так же, как говорил он, холодно и твердо:

– Этого не будет, Марсель. Мне не нужно того, что ты предлагаешь мне через пять лет. Эти пять лет жизни принадлежат мне, а не тебе, и тебе я их не отдам. Да просто я не смогла бы сделать этого, если бы и согласилась, потому что…

Она снова опустилась на стул и закрыла глаза рукой.

– Я не могу больше, – сказала она вдруг изменившимся и задрожавшим голосом. – Я скорее покончу с собой в этой топи, но я не могу прожить здесь даже и один еще год…

Капитан внимательно посмотрел на жену и чуть усмехнулся.

– Ничего этого, конечно, не будет, – спокойно возразил он, – в особенности проекта с болотом. Я еще допустил бы подобную возможность в другой обстановке – ну, скажем, высокий обрыв над морской пучиной. Это было бы, по крайней мере, так сказать, поэтично. А то представь себе: такая изящная дама, барахтающаяся в черной полужидкой грязи!

Он расхохотался и уже весело и ласково добавил:

– И не будь глупой, а то смотри, какой кислый разговор мы затеяли при Ильине. У него от сочувствия тоже глаза почти на мокром месте.

Ильин, до сих пор молча сидевший у окна, поднялся и взял шлем. Слова Ленуара не оскорбили его. Ведь этот несчастный капитан не знал, что теперь для Ильина дело идет не о самоубийстве и не о побеге. Но стало мучительно неловко перед Мадлен. Это был первый случай, когда при посторонних обнажалась трещина, разделявшая капитана и его жену, и, очевидно, слишком уже натянулось что-то между ними, если такой разговор мог произойти в присутствии постороннего. Он молча поклонился и направился к дверям, но Мадлен решительным жестом остановила его.

– Я очень прошу вас остаться, – сказала она. – У меня такое настроение, что мне бы не хотелось быть сейчас одной.

Капитан взглянул на побледневшее и немного растерянное лицо Ильина и уже совсем дружелюбно усадил его в кресло:

– Сидите, Ильин. Мадлен нужно сбросить желчь, и только. Вы-то как раз подойдете в качестве сочувствующего слушателя, а я для этого очень мало приспособлен… И не сердись на меня, милая, – мягко добавил он, – я знаю, что тебе скучно и тяжело. Но тут уж ничего не попишешь. Хотим мы или не хотим, но великое дело, начатое здесь, требует от каждого из нас известной жертвы… Я ухожу сейчас по делу к профессору Крозу и часа через полтора вернусь к обеду. Надеюсь, застану тебя уже в хорошем настроении!

Капитан приветливо улыбнулся и вышел. Повисло молчание. Мадлен сидела, склоня голову, и медленно перебирала рукой складки скатерти. Ильин не решался приступить к объяснению первым.

– Мне очень тяжело, – начал он наконец, – что я присутствовал при этом разговоре. Впрочем, быть может, это даже и к лучшему: я шел сюда отчасти с целью переговорить с вами как раз на затронутые сегодня темы. Самое главное – вам надо настоять на своем отъезде в Европу.

Молодая женщина подняла опущенные глаза и грустно усмехнулась:

– А вы думаете, сегодняшний разговор был первым нашим столкновением по этому поводу? Вы же сами видели, что ваш совет исполнить не так легко. По-своему мы с вами в одинаковом положении, Ильин.

Ильин быстро шагнул к молодой женщине, но внезапно остановился. Последними словами Мадлен разорвала тонкую и прозрачную, но все-таки отталкивающую преграду, их разделявшую, и решимость пьянящей волной смыла колебания и тоску последних дней.

– Капитан сегодня заявил, – сказал Ильин, – что судьба не наградила меня избытком решимости. Это неверно, Мадлен.

Он в первый раз в жизни назвал ее просто по имени и сам даже не заметил этого.

– Я полагаю, – продолжал он, – что вам еще придется проверить мои слова на деле… Пока же я могу сказать вот что: у нас в СССР решимость раньше дела не брызжет искрами, но история наглядно показала, какую ломающую преграды волю к победе мы развернули в великой борьбе последних десятилетий. Эге! Разве мы не тряхнули старым миром так, что гнилые щепки, вроде нашего Ахматова, полетели через границу в самые отдаленные углы земного шара? – В его голосе зазвучали совсем новые интонации беззаботной, уверенной и властной силы. Он взял обе руки молодой женщины и прижал их ладонями друг к другу.

– Знаете, Мадлен, – добавил он. – Дело вовсе не так плохо. Это вы увидите. Мне нужно только одно: когда понадобится, то решительно и без всяких колебаний полагайтесь на меня. Мы еще будем товарищами не только по несчастью.

Он мог бы поцеловать безвольные руки Мадлен, но, движимый каким-то властным инстинктом, не сделал этого, вместо того крепко пожал руку молодой женщины и молча