Чадо из Майнкрафта - KWIL

ещё мог стоять. Из ста тысяч солдат, собранных герцогом для обороны, осталось меньше половины. Из двухсот тысяч беженцев, заполнивших город, выжило около ста двадцати тысяч — остальных забрали голод, болезни и гоблинские стрелы. Они были измучены до предела. Их глаза ввалились, щёки осунулись, руки дрожали от усталости. Они сражались неделями без отдыха, без надежды, без веры в завтрашний день. И когда очередная волна гоблинов начала откатываться от стен — не разбитая, не отброшенная, а именно откатывающаяся, как будто что-то заставило её остановиться, — они не сразу поняли, что происходит.

— Смотрите, — прошептал один из часовых на восточной башне. Его голос был хриплым, сорванным. — Смотрите туда. На горизонт. Вы видите?

Его товарищ, старый ветеран по имени Герхард (не тот Герхард, что погиб у первой крепости Синего Великана, а другой — простое совпадение имён), поднёс к глазам подзорную трубу. Его руки дрожали от слабости. Он посмотрел. И замер.

На горизонте, за гоблинским лагерем, за полем, усеянным трупами и обломками, открывались порталы. Не один. Не два. Десятки. Они вспыхивали фиолетовым светом, как звёзды, загорающиеся в сумерках — одна за другой, цепочкой, растянувшейся на много миль. Воздух вокруг них дрожал, искажался, гудел от напряжения. А потом из порталов начали выходить они.

Големы.

Но не те големы, которых помнили защитники Эренвальда. Не те неуклюжие железные гиганты с руками-молотами, которые стояли на стенах и сбрасывали гоблинов вниз. Эти големы были другими. Выше. Массивнее. Их тела, собранные из обсидиановой стали и тёмного кварца, блестели в свете порталов, как доспехи древних богов. Их конечности были усилены многослойными пластинами. Их плечи венчали наплечники с шипами из зачарованного металла. Их головы, похожие на шлемы, были лишены лиц, но в прорезях горели глаза — не просто угли, а яркие, пульсирующие огни, холодные как звёзды. И в руках они держали оружие. Не просто кулаки — настоящее оружие. Огромные мечи из обсидиановой стали, сияющие фиолетовым. Топоры, чьи лезвия были заточены до молекулярной остроты. Копья с наконечниками из зачарованного кварца, способные пробить любую броню. Щиты, покрытые рунами, которые светились в темноте.

Они выходили ровными рядами — не толпой, не беспорядочной массой, а именно рядами. Шеренга за шеренгой. Сотня за сотней. Тысяча за тысячей. Их шаги были синхронными, как удары гигантского сердца. И каждый шаг отдавался в земле глухим, низким гулом. Бум. Бум. Бум. Земля дрожала. Стены Эренвальда вибрировали. Гоблины, которые ещё минуту назад готовились к новому штурму, замерли. Их жёлтые глаза, горящие в полумраке, обратились к горизонту. Они смотрели на приближающуюся армию — и не понимали. Они никогда не видели такого врага. Они не знали, что это. Они знали только одно: это не люди. Это не эльфы. Это нечто иное. Нечто, что пахнет металлом, магией и смертью.

А големы всё шли. Ровные ряды, чёткий строй, безупречная синхронность. Их шаги сливались в единый гул, который нарастал, нарастал, нарастал — пока не стал похож на гром приближающейся бури. И этот гул услышали не только в Эренвальде. Его услышали в эльфийской крепости. Его услышали в гоблинском лагере. Его услышал Хатинчхелохин.

Король гоблинов находился у эльфийской крепости. Он лично возглавил осаду после того, как Грыззл пал от рук големов, а сопротивление эльфов оказалось сильнее, чем ожидалось. Лесное Королевство, даже умирающее, даже выжженное и вырубленное, сражалось с яростью загнанного зверя, и Хатинчхелохин решил, что его присутствие необходимо, чтобы сломить их дух. Его трон — грубое сооружение из костей и металла — стоял на холме, с которого открывался вид на крепость. Он сидел на нём, когда земля начала дрожать.

Сперва он подумал, что это землетрясение. Но дрожь была ритмичной. Слишком ритмичной. Слишком равномерной. Как шаги. Как марш. Как будто что-то огромное шло по земле, и каждый шаг отдавался в костях. Хатинчхелохин поднялся с трона. Его медно-коричневая кожа блестела в свете факелов. Его жёлтые глаза сузились. Он вышел на край холма и посмотрел вниз, на равнину перед крепостью. И то, что он увидел, заставило его замереть.

Порталы. Десятки порталов. Они открывались прямо на равнине, разрезая ткань реальности, как нож разрезает шёлк. Из них выходили големы. Не те жалкие железные куклы, которых он видел на стенах. Эти были другими. Больше. Сильнее. Страшнее. Они выстраивались в боевые порядки перед крепостью, перекрывая подступы к ней. Их ряды были безупречны. Их оружие сияло. Их глаза горели. И их было много. Очень много. Слишком много.

Хатинчхелохин смотрел на это — и впервые в своей жизни почувствовал то, чего не чувствовал никогда раньше. Не страх. Нет. Он был королём гоблинов, существом, прошедшим через тысячу битв, и страх был ему неведом. Но это было что-то близкое. Оцепенение. Растерянность. Осознание того, что он столкнулся с силой, которую не понимает. С врагом, которого не может просчитать. С армией, которая не принадлежит этому миру.

А големы всё шли. Их шаги сотрясали землю. Их ряды заполняли равнину. Их оружие сияло в свете порталов. И гоблины — бесконечная, неостановимая, всё пожирающая орда — остановились. Впервые за всё время нашествия они остановились. Не потому что получили приказ. Не потому что устали. А потому что инстинкт, древний, глубинный, животный инстинкт, который гнал их вперёд, вдруг сменился другим инстинктом. Инстинктом самосохранения. Они смотрели на приближающуюся армию и чувствовали то, чего не чувствовали никогда. Страх.

Тишина, накрывшая поле боя, была оглушительной. Не было слышно ни криков, ни лязга оружия, ни стонов раненых. Только гул шагов. Только мерный, неумолимый, нарастающий гул. А потом открылся ещё один портал. Не такой, как остальные. Больше. Ярче. Он вспыхнул прямо перед воротами эльфийской крепости, и из него вышел он.

Синий Великан.

Жека шагнул на землю Лесного Королевства, и его фигура — двухметровая, квадратная, одетая в обсидиановую броню, — казалась высеченной из самой ночи. Его меч, Клинок Тишины, висел на поясе, но он не держался за рукоять. Он просто стоял и смотрел. На крепость, которую он построил, а потом бросил. На лес, который он вырубил, а потом оплакал. На эльфов, которых он убивал, а потом пытался спасти своей книгой. Он стоял и смотрел, и его фиолетовые глаза, обычно пустые, сейчас горели странным, непонятным огнём. Не яростью. Не азартом. А чем-то другим. Чем-то, что было ближе к решимости. К принятию. К готовности.

На стенах крепости эльфы замерли. Они видели его. Видели