Я - Красный сын - Николай Миронов

Я остановился рядом и вдруг почувствовал себя не сверхсильным пришельцем, способным двигать континенты, не человеком из будущего, который пришел изменить историю, а просто маленьким мальчишкой, случайно вошедшим в комнату, в которую ему входить было не дозволено.

— Как же так…

Я просто стоял там, и дрожал.

А затем медленно опустился на колени рядом с диваном.

Внутри меня снова, с непреодолимой силой, поднялся соблазн сделать то, что я категорически запрещал себе все эти дни. Дать его организму толчок. Дотянуть. Отвоевать у смерти ещё несколько часов, просто чтобы доказать себе, что я могу. Но теперь, видя его так близко, я ещё яснее понял: это будет не спасение. Это будет эгоистичное насилие над уже умирающим человеком ради моих собственных моральных метаний.

Я не стал его спасать.

Вместо этого я просто положил свои пальцы на его старческую кисть.

Холодная. Слишком лёгкая, почти невесомая.

И всё-таки ещё живая.

— Иосиф Виссарионович, — предельно тихо сказал я.

Никакой реакции.

Глубокая кома. Я знал это и без медицинских консилиумов, мой рентгеновский взгляд видел масштаб разрушений в его мозге. Но мне всё равно нужно было попробовать.

Моя ладонь засветилась слабым, почти незаметным для обычного глаза золотистым теплом.

Это не было исцелением. Не было чудом. Я не собирался вытаскивать его назад, в мир живых. Я хотел дать ему лишь на одну секунду ясность. Одну краткую, чистую вспышку сознания перед самым концом. Миг, которого, возможно, не заслужил никто из нас.

Золотистый импульс моей энергии мягко прошёл по его угасающим нервам.

Дыхание на диване внезапно выровнялось. Хрип ушёл. Серое лицо на мгновение перестало быть искаженной маской страдания, разгладилось.

Потом его тяжелые, набрякшие веки дрогнули.

И он открыл глаза.

— Хм-х…

Взгляд сперва был мутным, расфокусированным. Потом — стал чуть яснее. На секунду мне показалось, что сквозь пелену смерти на меня действительно посмотрел тот самый человек с портретов. Он увидел меня, а не просто зацепился глазами за расплывчатое пятно в комнате.

Я наклонился ближе.

— Холодно… — едва слышно прошептал он.

Его голос был так слаб, что обычный человек не расслышал бы ни звука, но для меня это прозвучало четко.

— Знаю, — ответил я. — Скоро всё закончится. Ничего не будет болеть.

Он попытался повернуть голову, но паралич сковал мышцы. Не смог. Его взгляд дернулся в сторону тяжелых дубовых дверей, за которыми пряталась его свита.

— Там?..

— Там, — кивнул я.

Его сухие губы дрогнули. То ли это была горькая усмешка, то ли просто предсмертная судорога.

— Ждут…

Я не стал ему врать. Ему никто и никогда не смел врать так открыто.

— Ждут.

Несколько секунд он просто ровно дышал, поддерживаемый моей энергией. Потом с трудом втянул воздух чуть глубже.

— Волки… — прошептал он, и в этом шепоте проскользнула тень прежней стали. — На цепи держал… Теперь… рвать будут…

Даже умирая, чувствуя холод небытия, он думал не о Боге. Не о себе. Не о прощении.

Он думал о том, что оставляет после себя.

О гигантском механизме страны, который слишком долго был лишь физическим продолжением его собственной воли.

В этом было что-то настолько пугающе последовательное, что меня даже не удивило, а восхитило.

Он снова посмотрел на меня. Долго. Невероятно долго для человека, чей мозг уже разрушался.

— Кто… ты?..

В его глухом голосе не было ни страха перед неизвестным ночным гостем, ни удивления. Только слабый, затуманенный надвигающимся бредом поиск.

— Яков?..

— Вася?..

Он искал сыновей.

Он произнес эти имена не ласково. Не с отцовской мягкостью. Просто как человек, который перед самым концом вдруг инстинктивно тянется туда, где в его жизни осталось хоть что-то своё.

— Я не твой сын, — мягко сказал я.

Он медленно моргнул.

Я не знаю, зачем я добавил следующую фразу. Возможно, потому что просто не мог уйти отсюда молча, оставив его в пустоте.

— Но я сын этой страны.

Слова тяжело повисли в полутёмной, пропахшей лекарствами комнате.

Он словно попробовал их на вкус.

— Сын… — повторил он очень тихо, с трудом ворочая языком. — Страну… держать надо… Иначе… разворуют… растащат… в клочья…

Это не было предсмертной исповедью. Не было раскаянием. Не было жалкой попыткой оправдаться перед вечностью.

Скорее, это была последняя привычка его разума думать теми же глобальными категориями, которыми он жил всегда: удержать. Сжать в кулак. Не дать расползтись по швам. Чистая эффективность.

Потом лицо у него вдруг неуловимо изменилось.

Оно не смягчилось. Просто стало невыносимо старше. Усталей, чем может вынести человек.

— Тяжело… — со свистом выдохнул он. — Всех… тащить…

И вот в этой короткой, обрывочной фразе, было больше жестокой правды, чем в десятках его речей и партийных лозунгов.

Потому что он действительно тащил. Тащил на крови, на страхе, на непреклонной воле, на безжалостности, и на немыслимых издержках. И к концу пути сам превратился в одинокого, больного старика, которого никто из ближайших соратников уже давно не любит, но все ещё до судорог боятся.

— Столько крови… — сказал он почти неслышно, глядя в потолок.

Я не понял, что это было. Сожаление? Или просто безмерная усталость от тяжести собственной памяти?

Может, в тот момент и он сам этого не понимал.

— Я знаю, — ответил я.

Мой голос предательски дрогнул, и меня это разозлило.

Вдруг его левая, здоровая рука дернулась. Он снова сжал мои пальцы. Гораздо слабее, чем раньше, но всё ещё с тем самым поразительным, железным упрямством, которое когда-то сломало хребет Третьему Рейху.

— Не урони… — прошептал он, глядя мне прямо в глаза.

На секунду я замер.

Потому что не знал наверняка, что именно он имеет в виду. Страну? Власть? Свой глобальный замысел? Или это был просто случайный обрывок фразы, которую умирающий мозг уже не сумел довести до конца?

Но ответ у меня всё равно был только один. Единственный возможный.

— Не уроню.

Он посмотрел на меня так, будто хотел сказать что-то ещё. Что-то самое важное. Может, его прояснившийся на секунду разум даже понял больше, чем следовало. Может, он разглядел во мне то, чего не видели другие. А может, он ничего уже не понимал, и я просто по привычке навесил на этот угасающий взгляд слишком много своих собственных мыслей.

Потом его сухие губы дрогнули в последний раз.

— Жёстче… будь… — выдохнул он, и жизнь начала покидать его