Я - Красный сын - Николай Миронов

Дорогие товарищи и друзья! Центральный Комитет с чувством великой скорби извещают партию и всех трудящихся Советского Союза, что 5 марта, в 9 часов 50 минут вечера, после тяжелой болезни скончался Председатель Совета Министров Союза ССР… Иосиф Виссарионович Сталин.

Перестало биться сердце соратника и гениального продолжателя дела Ленина… Бессмертное имя Сталина всегда будет жить в сердцах советского народа и всего прогрессивного человечества».

Сквозь треск статических помех Москва услышала этот официальный, неподражаемо скорбный голос Левитана, и по городу в тот же миг пронеслась волна мёртвой тишины.

То не было физическое безмолвие. Трамваи всё так же лязгали железом на стыках, редкие машины гудели, и мартовский снег скрипел под сапогами спешащих на заводы рабочих. Но над всем этим материальным миром теперь висело одно короткое, неотвратимое знание.

Сталин мёртв.

В Хамовниках пожилая дворничиха выронила деревянную лопату и, присев прямо в грязный снег у обочины, завыла в голос, раскачиваясь из стороны в сторону.

На Таганке ветеран с пустым рукавом, звеня медалями, долго сидел на краю скрипучей кровати, глядя в одну точку невидящим взглядом.

— Убили… Точно убили… Ироды кабинетные…

В ведомственном доме на Кутузовском проспекте толстые пальцы уже яростно крутили диск телефона, обзванивая нужных людей, чтобы подтвердить свои шаткие гарантии на завтрашний день.

В актовом зале МГУ, где студентов в спешке собрали слушать правительственное сообщение, стояла оглушающая тишина, прерываемая только истеричными всхлипами. Девочки-студентки бледнели и падали в обморок прямо на пол. Парни, даже самые хулиганистые фронтовики, пришедшие доучиваться после страшных окопов, стояли с красными глазами, стиснув челюсти так, что желваки ходили ходуном.

Страна рыдала.

Для советского человека, пережившего самую страшную войну в истории человечества, не существовало других богов. Сталин был не просто политиком — он был живым воплощением системы, гарантом будущего и символом истинного спасения от уничтожения.

Возникало чувство, словно небо рухнуло на землю.

И как человек из будущего, я знал, что именно с этого мартовского утра началось медленное, растянутое на десятилетия падение великой империи. СССР продержится ещё долго, но выстроенная им машина, лишенная своего творца, была обречена на постепенную коррозию.

Во многом именно по этой причине я и позволил ему умереть прошлой ночью. Переход к новой эпохе должен был состояться.

К полудню Москва потекла к центру.

Сперва робкими ручейками, потом всё плотнее, гуще. Люди выходили на площади, стекались к открытым дверям метро, шли плотными колоннами по проспектам. Из подмосковных пригородов потянулись забитые до отказа, висящие на подножках электрички. Никто ничего не организовывал, прямого приказа идти не было, но колоссальная живая масса уже пришла в движение. Огромный народ инстинктивно шёл туда, где, как ему казалось, билось и остановилось сердце страны. К Колонному залу Дома Союзов.

Серго провёл первую половину дня в бешеном управленческом ритме. Телефонные звонки по спецсвязи, нарочные курьеры, сухие доклады. Я наблюдал за ним из своего угла и ждал следующего хода.

КБ-1 тем временем лишь создавало иллюзию привычного ритма.

Как сверхсекретный режимный объект, бюро не прощало человеческих слабостей: явка была стопроцентной, пропускная система на Ленинградском шоссе работала с безжалостной, механической чёткостью. Никто не имел права просто не выйти к своему кульману из-за скорби. Но фактически нормальный производственный процесс умер ещё в шесть утра.

Мой слух легко проникал сквозь бетонные перекрытия в лаборатории и конструкторские отделы. Там больше не чертили схемы и не спорили до хрипоты о радиолокационных частотах. Вместо этого я слышал, как гулко разносятся по помещениям дрожащие голоса парторгов, зачитывающих обращение ЦК. Я слышал тихие, сдавленные всхлипывания чертёжниц и тяжёлое, парализованное молчание старых инженеров. Огромный интеллектуальный муравейник замер в состоянии оглушающего шока.

Но в кабинетах высшего начальства атмосфера была совершенно иной.

Там всеобщий траур смешивался с электризующим, пьянящим чувством внезапного всемогущества. Проект «Беркут» был личным детищем Лаврентия Павловича Берии. И сейчас, пока простые сотрудники плакали по Вождю, руководство уже складывало в уме новую политическую математику. Молниеносный ночной захват силового блока Лаврентием Павловичем сделал куратора их объекта самым страшным и властным человеком в государстве. А значит, их проект получал абсолютную, безоговорочную «зеленую улицу». Больше никаких задержек с фондами, никаких пререканий со смежными министерствами. Сын всемогущего министра, Серго, находился прямо здесь, буквально в соседнем кабинете.

Для верхушки КБ смерть Сталина означала эпоху безграничных технологических возможностей.

Я слушал всё это и знал ещё кое-что. Я знал, что вечером, после окончания смены, многие из этих растерянных инженеров и машинисток выйдут за проходную и, как и сотни тысяч других москвичей, поедут в центр. К Колонному залу Дома Союзов.

Оставшись один, я переключил фокус внимания. Я слушал уже не настроения плачущих москвичей. Мой слух методично сканировал радиопереговоры милиции, звонки из комендатуры города и напряженные разговоры военных в оцеплениях. Я выстраивал в уме детальную, трёхмерную карту маршрутов, которые они в спешке готовили для организации прощания.

Пушкинская улица. Неглинная. Цветной бульвар. Трубная площадь. Кордоны из тяжелых армейских грузовиков ЗИС-150. Конная милиция.

Чем больше я слушал эти сухие, некомпетентные приказы, тем сильнее во мне поднималась холодная, расчетливая тревога. Я знал из учебников, чем это закончится. История моего времени называла эти дни «Кровавым мартом».

Схема организации прощания была типично советской, бюрократической. Огромная, неповоротливая, на ватмане в штабе выглядящая идеально ровными стрелочками. И абсолютно, катастрофически слепая к базовым законам гидродинамики, по которым ведёт себя живая масса людей численностью в сотни тысяч.

К вечеру шестого марта это был ещё только потенциальный риск. К утру седьмого — это станет уже гарантированным смертным приговором.

Серго вернулся в мой кабинет после семи вечера. Выглядел он так, будто в одиночку разгружал вагоны с углем. Лицо осунулось, глаза провалились в темные глазницы, но мозг работал с пугающей четкостью. Когда люди его породы доходят до предела истощения, они отсекают все лишние эмоции, оставляя только чистый, машинный функционал.

Он бросил фуражку на подоконник, тяжело опустился на стул напротив и впервые за день задержал на мне взгляд дольше секунды.

— Вы так и просидели в одной позе с самого утра? — с легким удивлением спросил он.

Я отвёл взгляд от темного окна и посмотрел ему прямо в глаза.

— Даже если я просижу так целый год, со мной ничего не случится, — я невесело усмехнулся. — Однако не всем сегодня так повезло с физиологией…

— На что это вы намекаете? — Серго мгновенно нахмурился.

Я сидел перед ним спокойный, уверенный. Словно некое древнее божество, осознающее, что в его теле заключена сила, способная