Я - Красный сын - Николай Миронов

Шансы были.

Небольшие — если говорить о полном исцелении, всё-таки биологический лимит его тела был исчерпан. Но вытащить его из ямы ещё раз, вернуть ему ясность ума на месяцы — я, безусловно, мог. По крайней мере в первый день.

Но всякий раз в конце этого идеального математического расчёта стояло одно и то же слово.

Нельзя.

Я повторял это уже не в качестве убеждения. Я произносил это как сухой приговор.

Потому что дело было даже не в возрасте и не в физиологии. Не в том, что я не могу вернуть молодость, стереть гипертонию, выжечь из него десятилетия чудовищных перегрузок и тот вред, что он нанес своему телу сам. Это было очевидно.

Хуже было другое.

Если бы он выжил после такого удара, это ещё не значило бы спасение страны.

Слишком многое я уже понял и о нём, и о людях вокруг него.

Опоздавшие врачи, чужая суета у дивана, лица тех, кто уже мысленно делил завтрашний день, — для человека вроде Сталина всё это слишком легко могло сложиться не в несчастье, а в измену.

А дальше начиналось то, чего я как раз и не мог допустить: разбор виноватых, новая схватка наверху, лихорадочная перестройка власти в момент, когда сам мир и без того стоял на взводе.

Я не был уверен в деталях. Но в одном почти не сомневался: оживить его — ещё не значило удержать страну от удара.

Спасая одного человека, я не спасал бы страну. Я лишь откладывал бы один кризис ценой другого, возможно, куда более страшного и кровавого.

И ещё — я раскрывал бы себя. После такого чудесного воскрешения меня уже никто и никогда не оставил бы в покое. Я стал бы «чудом». Оружием, которое нужно либо посадить на короткую цепь, либо окружить таким кольцом контроля, что любая моя самостоятельная игра закончилась бы в тот же день.

И ныне я понимал, что в этом мире, и даже на этой планете — я далеко не непобедим.

Я понимал это слишком хорошо.

Поэтому я сидел и не вмешивался. И всё же от этой холодной логики не становилось легче.

Я тяжело вздохнул и перевел взгляд на стол. Там, в темноте, лежали листы по моей теме, схемы волноводов, журналы опытных прогонов.

Теперь же эти серые папки лежали передо мной как напоминание о цене.

Пока я спокойно рос здесь, в тепле, споря с техниками о допусках, там, на другом конце Москвы, умирал человек, без которого сама эта гигантская система едва ли приняла бы тот вид, в котором я теперь в неё врастал.

Пока я играл в человека, он выжимал из себя остатки жизни.

И я осознанно позволял ему умереть.

— Нельзя, — шепотом повторил я ещё раз.

Слово прозвучало глухо. Так, словно его произнес не всесильный пришелец, а кто-то другой, очень уставший.

Наверное, в тот момент во мне что-то изменилось.

Слишком долго я жил с удобной, книжной мыслью, что всё самое важное — впереди. Что когда придёт время большой исторической развилки, я подойду к ней подготовленным, во всем белом, и точно пойму, как надо поступить. Но важные решения никогда не выглядят так, как их описывают в учебниках.

Я не был к этому готов. Возможно, к такому вообще никто не бывает готов.

К позднему вечеру пульс у него почти исчез. Дыхание стало совсем рваным, поверхностным. Паузы между вдохами вытянулись до пугающих величин. Врачи, суетившиеся вокруг него, двигались уже не как люди, надеющиеся удержать жизнь, а как люди, которым надо любой ценой дотянуть до неизбежного конца и попытаться не погибнуть под его обломками.

История обязана была повториться, как бы я не надеялся на вмешательство сверхъестественного.

— Хватит.

Я встал.

Мне нужно было увидеть его.

Не ради мелкого злорадства. И уж точно не из дешёвого, обывательского желания убедиться собственными глазами, что даже такие титаны умирают, как все смертные.

Нет.

Мне нужно было посмотреть в лицо человеку, который своими руками, своей стальной волей собрал эту эпоху. Человеку, чья подпись стояла под этим неосязаемым страхом, Великой Победой, лагерями, заводами, расстрельными списками и беспрецедентным индустриальным рывком. Человеку, без которого моя страна была бы другой. Может быть, слабее. Может быть, чище. Может быть, вовсе не существовала бы в том виде, который я знал по учебникам, но которым не мог не восхищаться и не бояться одновременно.

Я должен был проводить его до конца.

Я открыл окно, шагнул на подоконник, позволил морозному ветру ударить мне в лицо, а затем уже не шёл — я летел.

Ночь над Москвой была угольно-чёрной и колючей. Снизу тянуло печным дымом, жженым углем котельных и мартовским сырым снегом. Город лежал подо мной огромным, затаившимся тёмным зверем: с редкими желтыми огнями фонарей, пустыми проспектами, редкими черными машинами патрулей. Я слышал глухой, едва живой шёпот сотен тысяч квартир, ворочающихся во сне людей. Но я отсекал этот фон. В ту минуту мне хватало одной единственной точки на карте.

Ближняя дача в Кунцево.

Внешнее кольцо охраны там уже жило на пределе нервов. Я чувствовал их состояние ещё до того, как бесшумно опустился на заснеженную крышу боковой веранды. Сухие, нервные шаги по насту. Сбитое дыхание солдат. Ни один из них не был готов к тому, что прямо сейчас происходило внутри периметра. И никто из них не понимал, как вести себя в доме, где ещё живой Хозяин уже на их глазах превращается в мертвую легенду.

Я скользнул внутрь без единого звука, пройдя сквозь охрану так быстро, что для них это показалось лишь дуновением ледяного сквозняка.

Большой зал, где ещё недавно гремели ночные застолья, стоял пугающе пустой. В соседних комнатах шептались, суетливо ходили, ждали. Молчали так напряженно, что это молчание было громче крика. В воздухе малой столовой густо пахло лекарствами и застарелым, въевшимся в обои табачным дымом.

Из окна едва пробивался свет.

Он лежал на диване.

Без своего привычного строгого мундира. Без неизменной трубки. Без той гнетущей, подавляющей ауры тяжести, которая даже в глубокой старости делала его похожим не на человека, а на само воплощение коммунизма.

Сейчас же передо мной лежал сухой, больной старик в простой нижней рубашке, с неестественно вывернутой, парализованной правой рукой. С серым, землистым лицом и багровыми пятнами на впалых скулах. Дыхание шло через мучительный хрип. Паузы между вдохами тянулись так долго, что каждая следующая казалась последней.