Для тебя бессмертный - Сим Симович

Она засмеялась. Тихий, серебристый смех, похожий на звон ручья. Этот звук, казалось, мог остановить любую армию.

— Нет, — она погладила его по жесткой щетине. — Не камень. Ты улыбаешься. Страшно, конечно, будто гора трескается, но… красиво.

Виктор выдохнул. Глубоко, до дна. Напряжение, державшее позвоночник месяцами, ушло в землю. Он наклонился и уткнулся лбом в ее плечо. Вдохнул запах. Спрятался. Спрятался от войны, от Ричарда, от Одина, от крови на руках.

Здесь, на обрыве, над морем, окрашенным закатом в цвет крови, мир сузился до двух человек.

— Завтра войдем в город, — глухо сказал он куда-то в складки ее платья. — Найду дом. Крепкий. С толстыми стенами. Никто не тронет.

— Дом, — эхом отозвалась Елена. — Бейт. Хорошее слово.

— Бейт, — повторил Виктор.

Солнце окончательно утонуло в море. Небо стало фиолетовым, густым. На горизонте, над захваченной Акрой, поднимался дым — уже не от войны, а от костров и очагов. Но здесь, наверху, было тихо.

Виктор сидел, закрыв глаза, и слушал, как бьется ее сердце. Тук-тук-тук. Ритм жизни. Якорь, удерживающий его в этом мире.

В этот момент он поверил. Поверил в ложь, которую сам себе придумал. Что война может кончиться. Что солдаты могут стать строителями. Что Зверь может уснуть навсегда.

Рука Елены перебирала жесткие, короткие волосы на его затылке.

— Спи, — шепнула она. — Я посторожу.

И Скала, Бессмертный, Убийца — уснул. Впервые за долгие месяцы без сновидений о горящих людях и отрубленных головах. Просто темнота. Теплая и пахнущая травами.

Торговые ряды возникли стихийно, как грибы на навозной куче, едва разнеслась весть о перемирии. Пространство между лагерем крестоносцев и стенами Акры, еще вчера простреливаемое лучниками, теперь бурлило. Сюда стеклись маркитанты, еврейские менялы, армянские купцы, умудрявшиеся торговать даже в аду, и просто ушлые солдаты, сбывающие трофеи.

Гум. Гвалт. Смесь языков — латынь, французский, английский, арабская вязь проклятий и греческая скороговорка. В воздухе висела густая взвесь пыли, запаха жареной баранины, специй и немытых тел.

Виктор двигался сквозь толпу как ледокол через шугу. Плечи раздвигали людской поток. Взгляды, натыкаясь на массивную фигуру в латаном гамбезоне и с тяжелым тесаком на поясе, отскакивали. Дорогу уступали не из вежливости — из инстинкта самосохранения.

Жан «Крыса» семенил рядом, едва поспевая, ныряя под локти прохожих, уворачиваясь от копыт мулов. Глаза парня бегали, сканируя прилавки — грубо сколоченные доски или просто расстеленные на земле ковры.

— Вина бы, Виктор, — канючил оруженосец, дергая носом. — Тут кипрское продают, сладкое, как кровь девственницы. Или меда. У меня еще остались монеты…

Молчание. Широкий шаг не замедлялся. Цель была не в вине.

Взгляд голубых глаз игнорировал лотки с оружием — ржавые сарацинские сабли, погнутые шлемы, связки стрел. Игнорировал горы тряпья. Игнорировал клетки с тощими курицами.

Нужно было другое. Что-то, чему не место на войне.

— Эй, здоровяк! — беззубый торговец тряс перед лицом связкой сушеной рыбы. — Треска! С севера! Почти свежая!

Рука Виктора мягко, но непреклонно отодвинула рыбу вместе с торговцем.

Впереди, под полосатым навесом, сидел старый сириец. Перед ним на бархатной тряпке, удивительно чистой для этого гадюшника, лежали безделушки. Серебро. Немного золота. Вещи, снятые с трупов или вынесенные из города тайком.

Виктор остановился. Тень накрыла прилавок.

Сириец поднял голову. Глаза умные, темные, обрамленные сетью морщин. Торговец не испугался, лишь слегка поклонился.

— Ищет воин? — спросил он на ломаном лингва франка. — Клинок? Кинжал?

Виктор покачал головой. Медленно опустился на одно колено, чтобы быть ближе к товару. Огромная ладонь зависла над бархатом.

Пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча или горло врага, казались здесь чужеродными инструментами. Грубые, в шрамах, с въевшейся под ногти чернотой.

Взгляд скользил по предметам. Серебряное кольцо с бирюзой. Слишком маленькое. Бронзовый браслет. Грубо. Серьги. У Елены не проколоты уши… или проколоты? Память не давала картинку.

Внимание зацепилось за блеск.

Гребень. Серебряный, потемневший от времени, но изящный. Тонкая работа. На спинке выгравированы птицы, сплетающиеся крыльями. Вещь хрупкая, почти невесомая.

Виктор взял гребень. Металл холодил кожу. На фоне мозолистой ладони вещица смотрелась как игрушка.

— Хороший выбор, — кивнул сириец, цокнув языком. — Дамасская работа. Старая. Серебро чистое, не чернеет от яда. Для королевы… или для той, кто дороже королевы.

Жан заглянул через плечо, присвистнул.

— Ты чего удумал, командир? Это ж бабская цацка. Стоит как добрая кольчуга.

Виктор не слушал. Он видел другое. Темные, густые волосы, пахнущие дымом и травами. Как этот гребень проходит сквозь них, распутывая колтуны. Как рука Елены касается серебряных птиц.

— Сколько? — голос прозвучал глухо, как из бочки.

Сириец прищурился, оценивая покупателя. Увидел отсутствие гербов, старый гамбезон, но и спокойную уверенность хищника.

— Десять динаров. Или две золотые монеты франков.

— Грабеж! — взвизгнул Жан, выскакивая вперед. — Ты на солнце перегрелся, старик? За кусок железяки? Да я за два золотых куплю коня! Ну, осла точно!

Торговец развел руками, не меняясь в лице.

— Вещь редкая. Красота стоит дорого. Война кончится, красота останется.

Жан набрал воздуха для новой тирады, загибая пальцы, готовясь торговаться до хрипоты.

Виктор молча полез в кошель на поясе. Звякнуло. На бархат упали три тяжелые золотые монеты. Византийские солиды, трофеи с Кипра. Больше, чем просил торговец. Намного больше.

Жан поперхнулся воздухом. Сириец замер, глядя на золото, потом быстро накрыл монеты ладонью, словно боясь, что гигант передумает.

— Цена… достойная, — торговец склонил голову ниже. — Пусть она принесет радость, господин.