Государственный Алхимик - Анна Кондакова

— Где они все? — снова перебил я его.

Дрожащей рукой он указал в сторону реки и сразу же повёл меня туда.

— Они там… та-а-ам, — пробормотал он на бегу, махнув на тропу, ведущую дальше. — Мы унесли всех туда, подальше от боя.

Ничего у него не спрашивая, я обогнал старика и первым прибежал на берег, ну а там увидел то, что случилось со всеми, кто был в Стрекозе.

Первой я нашёл Марьяну.

Она лежала на расстеленной куртке, её правая нога была мастерски перевязана вместе с шиной из ветки, а рваная рана на плече обработана и аккуратно заштопана ровным и уверенным магическим стежком. Было видно, что поработал хороший лекарь.

Вся грязная, в саже, крови, ожогах, гематомах и царапинах, девушка не могла даже двигаться.

Она была в сознании, но очень слаба, дышала ровно, с закрытыми глазами. Её шлем валялся рядом, длинная коса растрепалась, в волосах торчали листья и хвоя.

Увидев, что Марьяна жива, я испытал такое облегчение, что едва удержался от объятья. Сейчас любое движение принесло бы ей невыносимые муки.

— Техноведьма… — Я опустился на землю около девушки и слегка провёл пальцами по её волосам.

Почувствовав прикосновение, она открыла глаза.

— Привет, выскочка.

Марьяна хотела приподнять руку, чтобы дотронуться до меня, но сил у неё не хватило, и она смогла лишь пошевелить пальцами.

— Скажи мне… — опять прошептала девушка, — скажи мне одну вещь… очень важную вещь…

Я склонился ниже, совсем близко к её бледному лицу:

— Что сказать? Марьяна… что сказать?

— Скажи мне… пожалуйста, скажи… — Она перевела дыхание и добавила: — У тебя вообще есть совесть? Скажи мне.

Я замер.

— Что?..

— Совесть… есть такое понятие, — ещё тише прошептала Марьяна. — У тебя есть совесть, Ломоносов?.. Почему тебя не было так долго?.. Как же я скучала, ты не представляешь.

Я опять провёл пальцами по её прохладным влажным волосам.

— У меня есть всё, что угодно, но про совесть я впервые слышу.

Её губы тронула улыбка.

— Наконец-то признался… но я бы повторила с тобой «Дыхание бога Кромса»… лежу и думаю об этом, как дура.

— «Дыхание бога Кромса»? Ничего заманчивее от девушки не слышал. А пока полежи здесь, скоро вернусь.

Мне нужно было срочно увидеть остальных.

Правда, я даже не успел подняться на ноги, как позади меня раздался радостный детский выкрик, с забавным шаньлинским акцентом, но такой до боли родной:

— Белобрисий! Ти зивой!

Из кустов выскочил Ван Бо и с воплем дикого счастья кинулся меня обнимать.

— Как зе я рад! Как я рад! Как ра-а-а-д!

Я крепко обнял его в ответ и поднял над землёй.

— А я как рад, Бо.

— Я немнозко подлатал твоих друзей. Ты зе не против?

— Где остальные? Веди скорее!

Бо ухватил меня за руку и потащил на самый берег, в сторону переката и каменистого обрыва.

— Ты её успокой, ладно? — пробормотал мальчишка на ходу. — Она зе утопится с горя!

От его слов меня охватил мороз. Оставалось найти только Нонну и Эла, но фраза «Она же утопится с горя!» вызвала у меня нехилую панику.

Через минуту на большом пологом камне у самой воды я наконец увидел ещё двоих.

Эла и Нонну.

Лаврентий лежал на спине, раскинув руки в стороны, без очков, в порванной одежде. Он не шевелился, будто мёртвый, а Нонна стояла на коленях рядом с ним и рыдала.

Шум реки заглушал её плач.

Бледная, как смерть, в ссадинах и слезах, в обгоревшей одежде горничной, без калош, босиком, она завывала, обхватив голову руками и покачиваясь, будто не могла удержать себя на месте.

— Нонни! — Я бросился к ней. — Нонни!

Она меня не услышала.

А может, услышала, но не смогла заставить себя повернуть голову.

Нонна продолжала рыдать, завывать и биться в истерике.

Оказавшись наконец рядом, я кинулся к Элу и сразу понял, что с ним случилось. Из-за того, что Стрекоза погибла, пострадал и сам Лаврентий. Он не умер, был без сознания, но лишился левой ноги до самого колена.

Конечность будто отрубило гигантским топором вместе со штаниной.

Не было ни крови, ни раны. Просто аккуратный срез, уже заживлённый, будто конечность у Эла забрали заранее, на будущее, а сейчас оно случилось.

Магия была беспощадна и всегда забирала то, что отдано ей в жертву.

Я сжал кулаки.

— Эл… дружище…

Услышав мой голос, Нонна распахнула зарёванные и воспалённые глаза.

— Илья! Живой! — Вскочив с колен, она бросилась мне на шею и снова разрыдалась. — Миленький мой! Ты жив! Жив!..

Она сжала меня в объятиях так крепко, что мне стало больно.

Через несколько минут Нонна отпустила меня, затем опять упала на колени, закрыла ладонями лицо и тихо заплакала. Сил на громкие рыдания у неё уже не осталось.

Я положил руку ей на плечо.

— Он жив, это главное. А ногу можно сделать искусственную — такую, что от живой не отличишь. В конце концов, он артефактор.

Нонна убрала ладони от лица и пронзительно посмотрела на меня.

— Он мне нравится, понимаешь? — прошептала она.

— Понимаю, — ответил я и уже собрался взять Эла на руки, чтобы унести в усадьбу.

Но тут он пошевелился и приоткрыл глаза.

— Я не понял… — выдавил он хрипло. — Нонна… Нонна Евграфовна… что вы сказали? Повторите, будьте любезны.

Она вскрикнула от бешеной радости, склонилась над ним и прошептала с нежностью:

— Ничего я не говорила, господин Лавров. Вам послышалось.

Он улыбнулся уголком рта.

— Лгунья.

— Совершенно неисправимая! — выдохнула Нонна и, не удержавшись, обняла его.

Эл повернул голову и посмотрел на меня так серьёзно и пронзительно, будто боялся задать мне самый главный свой вопрос.

— Ольга жива, — ответил я сразу. — Она в усадьбе, с ней Ангелина.

Я не стал добавлять, что из его несчастной сестры сделали живой артефакт, что все освобождённые пленники теперь полностью зависят от её жизни, и что с этим надо будет что-то срочно делать. Если с этим вообще возможно что-то сделать.

Бедняге Элу и без того досталось. Пусть побудет в неведении хотя бы пару часов.

— Спасибо, Илья… Бог свидетель, я не знаю, как выразить… — Он замолчал и прикрыл глаза, чтобы скрыть слёзы.

Чуть