Алагёз - taramans

— Именно так. Ну что, дорогая, выбрала ли подарки? — повернулся Юрий к Амалии.

— Да. Вот эту, эти две и вот эти! — дама не мелочилась, сгребла со стола чуть не половину игрушек.

— Сколько я тебе должен, Илья? — спросил подпоручик.

Тот почесал затылок:

— Дак… Ежели десять рублев дадите, то и ладно!

«Однако! Расценки у мастера неслабые. Обычно-то деревянные игрушки идут куда как дешевле! Хотя стоит признать, что и сравнивать те — с этими не стоит. Разная ценовая категория. Эти — произведения искусства, не иначе!».

Глава 30

У госпожи Лазаревой возник зуд. Нет, это был не тот зуд, о котором можно было подумать, вспомнив ее отношения с гусаром. Тот зуд, он никуда не делся и проявлялся то сильнее, то — слабее, но практически регулярно.

Это был другой зуд — зуд творчества! Побывав в будущем доме Плещеева, где вовсю шла внутренняя отделка, Амалия вдруг воспылала жаждой внести все требующиеся, по ее мнению, изменения в планы Плещеева и «Мендисабаля». И это Юрию уже не очень-то нравилось! Нет, некоторые предложения подруги, пораскинув мозгами, он оценил как здравые и вполне разумные к внедрению. Но другие… Другие он никак не воспринимал и встал на пути их со всем мужеством и изрядной долей упрямства!

— У тебя поляков в роду не было? — злилась Амалия, — А то у меня есть знакомые… Вот уж кому в голову что втемяшится — ни за что не переубедишь!

— Не знаю. Вроде бы — нет. Хотя… У меня вот мачеха — полячка. И сводная сестра — тоже. Но я их практически не знаю: когда отец женился на ней, я был уже сначала в пансионе, потом — в Кадетском корпусе. Потом — полк, Школа юнкеров… Так что никакого влияния они на меня оказать не могли, — ответствовал подпоручик, — Вот бабка у меня была грузинка, из рода Абашидзе.

— Да? — удивилась женщина, — Так ты что же — к княжескому роду каким-то боком…

— Не… Там младшая боковая ветвь! — помотал головой Юрий.

— Ну ладно. Хотя грузины — это не то: упрямство и им присуще, но не особо. Там больше снобизм, гордыня и сельская недалекость, — фыркнула Лазарева, — А еще — вспыльчивость и легкомыслие! Ладно, вернемся к моему предложению… Зачем делать в кабинете дубовые панели? Это же темно получится! Да еще и шторы какие ты решил выбрать — темно-зеленый бархат! Это темница какая-то будет!

— Никакая не темница! Строгость — да, деловая обстановка, разумный минимализм, а не темница. К тому же эта сторона солнечная, а я терпеть не могу, когда помещение заливает солнцем: жарко, душно, пыльно и не поработаешь — щуриться все время придется! — отстаивал свою точку зрения Плещеев.

Амалия немного подумала, хмыкнула и продолжила натиск:

— А на камин ты что поставишь?

— На камин? Ну-у-у… Пока не знаю. Может быть, какую-нибудь скульптуру… Вон, закажу Илье, он тебя изобразит в виде Вирсавии…

«Как же была фамилия у того, современного мне скульптора? Не, не помню!».

…А что: и очень симпатично получится, и тебя буду вспоминать постоянно! — улыбнулся гусар.

Лазарева чуть смутилась: Плещеев уже не раз делал наброски рисунков, где подруга представала в разных образах, в основном в неглиже, конечно. По ее просьбе он даже портрет нарисовал — хорошо получилось, почти как фотография, которой тут еще не знали. Портрет был вполне приличен, без намека на эротику.

— Вот этого я и боюсь! Придет к тебе кто-то из наших общих знакомых, а тут я — вся полураздетая. Нога наголо, попа сквозь накидку проступает. Даже соски и те — торчат бесстыже! Зачем так открыто демонстрировать наши отношения?

— Ну, давай я головной платок со складками изображу, как плотную вуаль, чтобы черты лица были больше скрыты? — предложил компромисс гусар.

— Ладно… Потом еще раз покажешь мне эскизы, — согласилась подруга, — Ну пусть — кабинет, но почему спальная тоже темная?

— Как — почему? Для большего интима, конечно же!

Амалия вздохнула и покачала головой:

— Хорошо. Но зачем в столовой эти панели? Там-то — сторона не солнечная, потому нужно добавить светлых тонов, должно быть светло и радостно. И гостиная — ну что это за склеп?

«Писец какой-то! И это — она не моя жена! А если бы… Найн, нихт шиссен! Гитлер — капут! А лучше — ауфвидерзеен!».

А вот другие эскизы статуэток и статуй Лазарева одобрила. Там были кони — в разных видах: бегущие, стоящие, пасущиеся. Разные серафимы и прочие херувимы с ангелочками…

«Ну — это-то я Илье вряд ли заказывать буду. Это я нарисовал, решив потрафить Амалии: модно это, модно! Ага… На хрен мне эта ваша мода?!».

Несколько хулигански Плещеев отметился набросками своих прежних знакомых. И даже в некотором роде — родственников, из того, прежнего сна.

Так, он изобразил деда — барона Бьёргсона Свартклиппи — как он себе его представлял: с шикарной всклокоченной бородой, в норманнском шлеме с «очками», с круглым щитом в левой руке и с боевым топором — в правой. Кольчуга облегала широкие плечи нордлинга, закатанные рукава открывали мощные запястья воина.

«Фактурный дед получился! Чистый головорез, северный дьявол!».

Другой эскиз был посвящен деве-воительнице, матери Каннута, валькирии Гудрун. Той, что погибла при захвате их родового замка. Это была прекрасная, но грозная дева: в кожаном дублете с металлическими нашивками, в мужских штанах, заправленных в высокие сапоги. На голове — легкий кожаный шлем; в правой руке — клевец, в левой — широкий и длинный кинжал. Особенно тщательно Юрий вырисовывал лицо и красоту женщин Севера: высокие скулы, плотно сжатые губы, гордо поднятая голова с двумя толстыми косами по бокам.

Даже Амалию, как говорится, проняло: она долго разглядывала рисунки, а потом, передернув плечами, сказала:

— Норманы, да? Жуть какая! Красивые, но страшные. И нарисовал ты их здорово! Просто вот так смотришь… И страшно становится — попасть вот такому мужчине в руки… Врагу не позавидуешь: изнасилует и прирежет. Да еще — как-нибудь замысловато. Да и эта… красотка… Жена его…

— Она не жена. Она его сноха! — буркнул с обидой, но и с какой-то гордостью за родных сновидец.

— Вот как? А, ну да — видно, что она его явно моложе. А почему — сноха? Ты что, рисовал их с каких-то знакомых людей, да? А где это ты такие типажи видел? — заинтересовалась Амалия.

— Так… Из головы взял. Когда рисовал, то думал — кто они такие, что их связывает…

— Х-м-м…