Алагёз - taramans

— Знаете, Софья Павловна… Не думаю, что сей коммерческий проект будет успешным — как бы расходов не больше вышло. Так что — даже не думайте о таких пустяках. Но, если вдруг люди начнут покупать и петь — разве же это плохо? Мне, как я уже не раз говорил, сия известность ни к чему. У меня другая стезя!

«Вышло довольно высокопарно и… Пошло! Да уж… Лучше бы промолчал!».

— Тогда… Юрий Александрович! Может, вы в таком случае сможете передать мне ваш блокнот, куда вы записываете наброски? — попросила Софья, — Было бы проще разобрать все и начисто переписать, без ошибок.

«Э-э-э нет! Так дело не пойдет. Пулемета я вам… Точнее, блокнота я вам точно не дам! И не по причине жадности и общей пакостности характера. Просто там, в том блокноте… Надо как-то отвыкать от этой дурацкой привычки — чиркать в раздумьях всякое-разное! Там же такие почеркушки, что… Может стать очень стыдно! Вон, Амалия, личико веером прикрыла — она-то видела, что я там иногда изображаю. Там же не просто зарисовки, наброски. Там подчас такие картинки выходят, что… И ведь сжечь блокнот жалко! Кстати, Амалия там в большинстве случаев и изображена. Да-с… В разных позах и при различных занятиях, и с кучей ненужных деталей!».

Лазарева сначала возмущалась поведением сердечного друга и его рисунками, потом — смеялась, а потом… кошка распутная — даже позировать начала! И там даже не эротика, мать ее. Там матерое и забористое порно! Хентай отдыхает!

Плещеев почувствовал, что и сам краснеет мордой лица. Как-то невнятно, сбивчиво и растеряно Юрий принялся мямлить, что, дескать, там у него, в блокноте бардак и все исчиркано; что другой человек не поймет, что и где он написал; что он не хочет представать перед кем-либо в образе вот такого безалаберного человека.

Катюша, похоже, что-то поняла, потому как, посмотрев удивленно на подпоручика, успокоила подругу тем, что в подготовленном ими сборнике песен и так все понятно, что лучше представить материал и не получится.

Выручила всех опять бабка-графиня…

«Большой ей за сие рахмат!».

— А что еще есть, голубчик?

«Ф-у-у-х-х… Спасибо тебе, добрая старушка! Ну, Софочка, ну… До чего же дурацкое положение, а?!».

Гусар облегченно выдохнул, сделал пару глотков красного вина:

 Ехали на тройке с бубенцами,

А вдали мелькали огоньки…

Мне бы сейчас, соколики, за вами —

Душу мне б развеять от тоски!

«Во-о-о-т… Другое дело! Вон как воодушевились-оживились!»

Подпоручик сделал паузу и…

 До-ро-гой длинною

И ночью лунною

Да с песней той

Что вдаль летит, звеня,

Да с той старинною,

Да с семиструнною

Что по ночам так мучила меня!

Когда восторги стали чуть меньше, графиня едко высказалась:

— Вот смотрю я на нынешнюю молодежь и диву даюсь: пропали в нынешних красавицах и вкус, и понимание. Вкус к настоящей мужской красоте и понимание — кого стоит выбирать в качестве сердечного друга. Не-е-е-т… Если б мне да лет тридцать пять скинуть, я бы таких глупых оплошек не допускала…

Плещееву почему-то стало неловко, и остаток вечера был скомкан.

Глава 31

«С твоим отъездом началась болезнь моя…».

Нет, с отъездом Лазаревой, а вместе с ней и Екатерины, и Софьи, Плещеев не заболел, но захандрил — точно. Что-то настроения не было: лениво все было и неинтересно. Привык он все же к почти постоянному присутствию этой большой, шебутной и неглупой женщины. Ну и любовнице, по совместительству. Отличной, надо признать, любовнице!

А тут как-то раз — и пустовато вдруг стало. Вот и сидел Юрий у себя в кабинете, прихлебывал остывший час и почеркушками что-то изображал в блокноте. Выходил несколько небрежный, но профиль все той же Амалии.

В дверь постучались, и Влас спросил:

— Так что, ваш-бродь, мы на прогулку-то поедем, или — как?

Пришлось гусару встряхнуться.

Он с казачками по-прежнему выезжал не менее трех раз в неделю за пределы города, на облюбованную полянку и практиковался в гимнастике: то устраивали скачки, благо длины поляны — около трехсот саженей — хватало на короткие и резкие забеги; то сами бегали наперегонки, или «взапуски», как тут это называлось. Стреляли, конечно же, как без этого?

Рубились на учебных клинках: от пеших схваток перешли к конным. И вот тут у Власа преимущества такого перед ними уже не было: изрядный пробел в навыках имелся у казака. Оно-то и понятно: пастушил Влас с малолетства, то есть на коне себя чувствовал, как бы не лучше, чем на своих двоих. И шашкой махал преизрядно, но бытность его в пластунах наложила определенные привычки — все-таки биться пешим ему было привычнее. Но и тут выкрутился хитрован, нашел как одолевать противников: ловко управлял конем только шенкелями, без узды, а значит: мог не только шашкой орудовать, но и кинжал в левую руку взять.

У Плещеева так управляться с конем пока не выходило: неуверенно себя чувствовал, так и норовил схватиться левой рукой за узду. У Айдамира все это получалось еще хуже. Но они — тренировались и тренировались упорно, переходя от схваток «один на один» к учебным боям «один против двоих». Суматошно пока получалось, придурошно, но — умение и труд все перетрут. Вот умения они сейчас и нарабатывали. Они, эти умения, им могут потребоваться в самом скором времени: очередной летний сезон на сцене кавказского театра приближался все сильнее. А всполохи схваток здесь очень часто были именно конными, до предела неожиданными — как минимум одной стороне. Так что — умение в конной рубке было жизненно важно.

Чем опять же превосходил казачок и Плещеева и Айдамира, так это джигитовкой. Самому Плещееву джигитовку в Школе юнкеров, конечно, давали, но то, что было в порядке вещей на Кавказе, то, что умел каждый казак и каждый абрек — куда как сильно выходило за пределы учебной программы в манеже Школы. Приходилось навёрстывать!

Поначалу редкие здесь погожие деньки становились все более продолжительными, и Юрий с нукерами старались использовать это на все сто процентов.

«Ведь вот-вот меня отправят в предвесенний объезд линии, с контрольной проверкой готовности оборонительных сооружений и дорог к лету. Вот задницей чую — буквально на днях возможно!».

Как-то довольно буднично прошел очередной