Алагёз - taramans

Некрас покряхтел, поглядывая на барина и сторожко, но и с некоторой долей превосходства: «недодумал тут подпоручик!»:

— Так что ж, девки-то… Я, стал-быть, близко-то не подходил, не особо слушал, но… Анфиска-то сильно злая была, отгавкивалась, что твоя собачонка. А Маша-то… Маша больше молчала да пыталась Анфиску увести.

«Ага! Значит, не все потеряно, да? То есть, это Влас берега попутал, а девки, полагаю, слова мои запомнили, да на ус намотали! Ну-с, Влас, ну, скотина… Ну-ка! А подать мне сюда Ляпкина-Тяпкина!».

Влас делал вид, что вины своей не понимает. Айдамир стоял рядом и вот парнишка-то, горец, видно было, что не очень разумеет, на что офицер гневаться изволит.

— Мне плевать, что, кто, когда и с кем делал! Но! Эти девки мной наняты горничными. Горничными, понял ты, козюра немытая?! Не блядями нанятые, а горничными, уяснил ты себе, катях конский? И не бляди они теперь, а служащие. Мои служащие, а не пришей, не пристебай! И я, именно я, слышишь ты меня, решаю кто с кем… И так далее!

— Воля ваша, ваш-бродь, — мял папаху казак, — А тольки бывших блядских женок не бывает. Ежели баба блядво попробует, ни в жисть не остановится!

— Во, как! — поразился подпоручик, откинувшись на спинку стула, — Это что еще за местный вариант психологии? Это с чего же такие выводы, а?

Хотя свербело внутри сомнение, что возможно казак и прав.

— Ну-у-у… Видывал я, какие они, блудливые бабенки! — отбрехивался Влас.

— Ишь ты! А ты, стало быть, жизнь прожил, да? Во всех ипостасях ее познал! И можешь на раз-два определить — кто тут есть по жизни, да? Ай, молодец! Ай, красавчик! Великого ума и неимоверной мудрости муж! Как звать-то тебя, старче?

Влас замялся.

— Что молчишь, обмылок? А вот скажи мне, мудрейший из мудрейших, вот ты чуть не два года в зиндане сидел. И как тебе там было — хорошо ли? А? Чего ты вскинулся? Ты мне тут не бычься, не бычься, обморок! И что же… По твоим словам — кто чего попробовал, так тем и жить дальше будет, так, что ли? И что же теперь… Попробовав зиндана, ты, при возможности и сам туда теперь спрыгнешь, да? А? Объедками питаться, срать под себя, не мыться годами — понравилось тебе? Что молчишь?

— Вы, ваш-бродь, не равняйте так-то…

— Что — не равняйте? Они что — от хорошей жизни в бордель работать пошли? Так думаешь? Нет? Сладкая там им жизнь была?

— Ну дык… Вестимо, полегше, чем на поле пластаться, хлебушко зарабатывая своим горбом.

Свою аргументацию Плещеев не считал железобетонной и пока не мог найти весомых доводов, чтобы разбить упрямство казака. Он еще какое-то время лаялся на Власа, но потом махнул рукой:

— Вот что я тебе скажу, казаче… Они БЫЛИ блядями, но сейчас ушли. Ушли ко мне, понял? И я их принял. Горничными за оплату. Если они согласятся, и я захочу — я буду их драть. Но! Их буду драть я, и никто более! Ясно ли тебе! Тебе я плачу деньги за службу. Кормлю тебя, одеваю. А ты на хозяйское добро пасть разинул, так, что ли? Что делают с псом, который добра не помня, хозяйских овечек дерет? Ну! Знаешь ли? Вот тебе мое последнее слово: на раздумье тебе день. Не нравится — вон Бог, а вон — порог! Согласен и далее служить у меня? Чтобы я в последний раз слышал… Ясно ли я говорю? И если хоть раз увижу, хоть раз услышу…

Влас ушел хмуро. За ним поплелся Айдамир.

— Ну, старина! Как там наши ухорезы? Остались? Или с манатками удалились? — позевывая, спросил на другое утро подпоручик.

— Да какие у них манатки, ваш-бродь?! — усмехнулся денщик, — Все вы же им и дали. Не, не ушли, с конями возятся!

— Стало быть, поняли и приняли? Ну вот и добре! — зевнул гусар.

Казачки, а больше Влас, еще с неделю дулись на подпоручика, больше молчали, отвечая только на прямые вопросы. Но — ничего, стерпится — слюбится!

«Хотя… Спину оставлять под защиту обиженным на тебя людям — как-то неумно. Но опять же — какой конфликт может быть из-за баб? Нет, это Влас решил сшельмовать, на халяву — уксус сладкий и хлорка — творог! Получил отлуп, отскочил. Не думаю, что большую обиду затаил. Тот же Айдамир, похоже, вообще считает, что я в своем праве! Так что поживем — увидим!».

В объезд по привычному уже маршруту его отправили через две недели. Погода установилась хорошая, и окрестности вовсю радовали распускающейся листвой. Даже иногда забывалось, что эта свежая, душистая листва — все та же «зеленка», откуда можно и нужно ждать всякой пакости.

До Моздока доехали весело, с огоньком. Радовало и то, что многое из того, что ранее указывал подпоручик как недостатки в рапорте, было исправлено и исправлено хорошо: прицепиться не за что! Ближе к Владикавказу дела обстояли не так хорошо, но все же перемены к лучшему были видны. Поработали в эти месяцы местные солдатики, чего там!

Переночевав в гостеприимных пенатах капитана Васильева, опрокинув с хозяином по чарке, Плещеев с нукерами устремился домой, не дожидаясь оказии, понадеявшись на авось.

«Выше скорость — меньше ям!».

«А чего нам — кони у нас добрые. Заводные — не хуже! А тянуться с обозом бог знает сколько — никакого терпения не хватит!».

Причина у гусара была — все было готово к переезду, и он мог переселяться в свой новый дом!

Причина у гусара была — все было готово к переезду, и он мог переселяться в свой новый дом!

Глава 32

«Фаэтон открытый, цокают копыта.

Закружил мне голову жасмин!».

Хотя все обстояло немного не так: копыта цокали — это было; голову кружил не жасмин, а запах свежей буйной зелени по дороге Владикавказ — Моздок, но уже существенно ближе к последнему; фаэтон — в наличие, но ехал сейчас в нем вовсе не Плещеев, а два генерала — фон Засс и не местный генерал Полецкий. Последний был проверяющим из Министерства, принесла ж его нелегкая!

И вообще, Плещеев сейчас раздумывал о неудобности той роли, которую выделили ему на это лето: сопровождать фон Засса в его поездках, контролируя меры по обеспечению безопасности командующего и в связи с этим — по координации действий сил и средств, для сего предназначенных. Крайне неудобной оказалась эта роль!

Генерал, зараза такая,