Моя фиалковая ведьма - Марина Адлер

Радоваться было рано, и переживания по-прежнему выворачивали мое нутро, но ее желание близости со мной и тем более реакция на уродства моего тела дали понять, что эта девушка теперь полностью принадлежит мне. Это было неправильно, нечестно, я знал об этом. Чувствовал себя вором, который ворвался и забрал то, что не должно было ему принадлежать. Я грубо и жестоко похитил свободу, тело и затем душу моей маленькой бабочки, но отчего-то этот факт слишком радовал. Наверное, потому, что я прекрасно понимал, насколько много она значит для меня и как сильно заполняет собой мои мысли с утра до вечера. Я бы не смог отказаться от желания сделать эту девушку своей, даже если бы изначально она предстала предо мной чистокровной – той, кто по законам короля имела даже больше прав, чем я. В любом случае я стал бы ее тенью. Желание быть рядом с Миллиорой всегда пугало даже меня самого.

Однако именно сейчас я не стал будить мою жену, а направился к себе в покои. Она не должна видеть своего мужчину таким. Убийцей, от которого тошнит даже меня самого. Достаточно было и одного ее брезгливого взгляда на мою броню утром, чтобы понять, кого она видит под ней. Как презирает то, чем я занимаюсь.

С этой мыслью я вернулся в свои покои, принял ванну, а затем отправился спать. Наверняка этой ночью меня снова будут мучить кошмары после сегодняшней мясорубки, а потому лучше действительно лечь одному, чтобы не пугать ту, чей покой был для меня дороже и ценнее всего на свете.

* * *

Громкие удары по двери милостиво вырвали меня из пут самого отвратительного кошмара, какой мне доводилось видеть за всю свою жизнь, заставляя резко сесть в кровати. Сердце грохотало с неимоверной силой в груди, и казалось, что вскоре оно и вовсе не выдержит такой яростной работы. Виски взмокли от слез.

Липкие картинки недавнего кошмара вихрем пронеслись по памяти. Вот мы с Авалардом и мамой печем печенье с корицей, радуясь отбытию отца по делам и маленьким промежуткам счастья в череде ужасных дней. А вот и она сама, словно явившаяся из загробного мира, предстает передо мной, ведя по закоулкам грядущего.

Там я увидел Милли. Моя жена сидела на большом ковре перед резным камином с догорающими поленьями и держала за руки ребенка, мальчика с зелеными глазами и черными, немного вьющимися, коротенькими волосами. Она учила его ходить и радовалась каждому шагу сына. Сходство ребенка со мной не оставляло лишних сомнений – я видел перед собой нашего еще не рожденного сына. Миллиора же выглядела более взрослой, ее юные округлые черты лица заострились, стали еще более красивыми и аристократичными, а тело приобрело небывалую женственность.

Я смотрел на жену с сыном, и с каждым вдохом мое сердце наполнялось к ним все большей и большей любовью. Я никогда не желал иметь детей, помня о своем неудачном детстве. Но в этот самый момент возжелал их именно от Миллиоры.

Но резко картинка сна вновь сменилась. Я оказался в тронном зале лишь немым наблюдателем.

Король Градос Сактин взмахнул рукой, и к нему, ведя под руки, Инквизиторы доставили девушку, в которой я сразу узнал свою Милли. Она вырывалась и вела себя бесстрашно, под стать своему чрезмерно строптивому нраву. Градос достал острый клинок из ножен и без всякого промедления, взмахнув им, оставил алую полосу на тонкой нежной шее моей жены. Звук ужасного горестного рева отразился от стен, прокатываясь громом по всему тронному залу. Боль накатывала волнами, одна за другой, перехватывая дыхание. Никогда я еще не испытывал ничего подобного. Даже в ту кровавую ночь не горевал так сильно. Из глаз стали катиться горячие тягучие слезы. Слишком густые, слишком вязкие. Я упал на колени, и плиты каменного пола окропились красными каплями. Первые слезы, которые я смог пролить с той самой ночи, когда потерял мать и сестру, оказались кровавыми, истекая из самых глубин моего искалеченного сердца. Они хоронили мою любовь…

Все эти годы я думал, что души у меня нет, однако тогда ощущал ее в своем теле: горящую и мечущуюся в муках, разрывающих нутро, слишком ярко, до боли в сердце…

Я знал, что люблю ее… Но не думал, что настолько сильно.

Это чувство сделало меня уязвимым, а отсутствие жизни в любимой окончательно сокрушило.

Ощутив настоящий страх уже в реальности, я быстро коснулся влажного лица и осмотрел пальцы. Просто слезы – это были обычные слезы, хотя для меня и они явились настоящим чудом. За целых двадцать лет я не знал такого горя, которое заставило бы вновь заплакать эти глаза. Думал, мне и вовсе не суждено больше испытать таких разрушительных эмоций. Но ошибался. Рука сама легла на грудь в попытке угомонить все еще горюющее сердце, а новая череда ударов по двери отозвалась в такт его частым и сильным ударам.

– Эрбос! Скорее просыпайся! Пленники сбежали! Все пленники сбежали из темниц!

Я мгновенно оказался у двери. Йен иногда любил подло подшутить, но в этот раз его голос дрожал от серьезной тревоги. Да и подобная шутка точно не осталась бы ему прощенной. Однажды из тюрем сбежало трое, и тогда Градос рвал и метал от злости. Сложно было представить реакцию короля на побег стольких пленников, среди которых были дети и женщины, не умевшие толком за себя постоять, не говоря о борьбе с тремя рослыми, умелыми бойцами.

Открыв дверь, я лишь мрачно убедился в правдивости сказанного: мой помощник был на взводе и нетерпеливо переминался, ожидая моего пробуждения. Только взглянув на него, я сразу же уверился – дело дрянь. Дальнейшие его слова и вовсе вывели меня из себя.

– Кто-то пристрелил троих Инквизиторов и вывел заключенных из тюрьмы. Основной вход в темницы так и остался нетронут, – многозначительно посмотрел друг.

Мы оба понимали, что это значит, пусть и не решались говорить о тайных замковых проходах вслух. Йен был моей тенью, самым доверенным мне лицом и потому знал о тоннелях, но был и еще один человек, которому были известны мои тайны.

Авалард.

Неужели он настолько обезумел? Нет. Он никогда не принимал настолько опрометчивых решений. Или все-таки решился на большее?

– Собери всех. Не только Инквизиторов, но и всех законников. Нужно поднять весь город на уши. Сегодня