Журнал «Юность» №02/2026 - Журнал «Юность»

Рассказ

Блин! Все тупят, ноги затекают, вытягиваю их в проход, стюардесса спотыкается и хочет, чтобы я пересел к окну, но мама просит не трогать «ребенка», «он боится высоты». Ничего я не боюсь! Просто я ненавижу Африку! «Ненавижу» – это не от глагола «видеть», я ее еще и не видел… Разве нельзя было оставить меня у бабушки?! Лаки же оставили! Или взять Лаки с нами… Но папа уперся: полковник ФСБ может взять в служебную командировку только членов семьи. А Лаки член! Он моя собака. И за год он стопудово решит, что я бросил его. Если самолет сейчас рухнет, а он не может не рухнуть, гудя десять часов кряду… Кстати, «кряду» – раздельно или слитно? Мама говорит, если наречие, то – слитно, если существительное с предлогом. В общем, если самолет сейчас того, то я никогда не увижу Лаки и мне так никогда и не исполнится тринадцать…

Засада! Африка – это посольство, в котором служит папа, наша вилла за высоким забором и школа при посольстве. Выходить за заборы посольства и виллы нельзя!

Даже в магазин, в котором пакет чипсов стоит 300 кванзов, а это как сто пакетов чипсов у нас, папа и дядя Сережа – посольский переводчик – берут пистолеты. Африку и африканцев я вижу только из-за бронированного стекла машины, везущей меня в школу и обратно. Ну, если не считать нашего садовника – здоровенного африканца и его дочь – черную-пречерную девчонку. Она с обезьяньей ловкостью забирается на манговые деревья и прикольно поет свои африканские песни.

Африканцы какие-то странные. На машинах ездят без всяких правил, поэтому мы часто стоим в пробках. Африканка с огромным животом тащит на голове кресло, рядом прыгает на костылях безногий негр и еще один, тоже негр, но с ногами. Дядя Сережа говорит, что это страна безногих мужчин и беременных женщин, это потому, что недавно у них была война. Негры помогают женщине снять кресло, разваливаются на нем, женщина стоит рядом, гладит живот. К ним подбегает собака, грязная шерсть на худых боках, безногий хватает костыль, бьет собаку. Я хочу открыть окно, но папа запрещает. Собак тут не любят, относятся к ним как к женщинам, только еще хуже. Вот садовник то и дело цыкает на свою дочь, особенно когда та громко поет, тогда она стихает, а потом – опять… По-моему, зря он на нее цыкает, пусть поет, мне не жалко! Хотя мама говорит, что это отвлекает меня от уроков, и закрывает окно.

В моем классе всего четыре чела: я, Макс, Джим и Джеральдина. Макс из Киева, а Джим и Джеральдина – полурусские. Полурусские – потому что русские у них только матери, а отцы – местные, и они здесь не в командировке, а всегда. По-русски они говорят сносно, а вот пишут… Я таких ошибок не делал даже в первом классе. Мама сегодня долго объясняла Джеральдине, что «зонтика» – это тот же «зонтик», но в родительном падеже. Джеральдина тупила и не врубилась, пришлось звать химичку, та знает португальский, чтобы та объяснила Джеральдине, что значит падеж, у португальцев ведь их нет. Но химичка объяснила маме, что Джеральдина морочит маме голову, хочет, чтобы ее за неуспеваемость выгнали в местную школу, там у нее какой-то парень и сексом можно заниматься с двенадцати лет! Вот дура-то!

Мама – наш учитель русского и литры, приходится каждый день делать домашку… Хотя чем мне еще заняться? Дружбанить не с кем, после школы все разъезжаются по своим виллам. Макс – он из моего класса, живет через забор. На родительском собрании отец Макса вызвался поставить новый кондиционер в классе, мама обрадовалась, наконец-то не будем задыхаться от жары, тут днем под 40 градусов! Но папа тупо запретил и кондиционер, и Макса в нашем доме: отец Макса – американский шпион!

Джим – хороший пацан, рубит в компах, обещал мне наладить интернет, но как?! Его забирает из школы отец, он черный. С матерью Джима они в разводе, отец запрещает Джиму общаться с ней. Но моя мама пускает мать Джима в класс, жалеет ее, та не может уехать в Россию без Джима, но по здешним законам дети остаются с отцом. Мать Джима целует Джима как маленького, что-то шепчет ему. Она белая-белая, а он черный, как шоколад. Прикольно! Интересно, если бы я был, как Джим, черным, мои папа и мама любили бы меня? Мама бы точно любила, она очень добрая, моя мама.

Садовник рубит мачете, это такой длинный нож, ветви пальм, увешанные гроздьями бананов. Девчонка сидит на манговом дереве с корзиной, складывает туда манго. И поет! Садовник цыкает на нее, она вздрагивает… Корзина с манго летит вниз. Девчонка прыгает с дерева, садовник с мачете наступает на нее и что-то рычит. Я выбегаю из дома и загораживаю девчонку, садовник возвращается к пальмам. Вместе с девчонкой мы собираем рассыпанные манго в корзину, она даже не смотрит на меня.

В школе я прошу Джима научить меня португальскому, ну хотя бы самую малость – как зовут? как дела? Хочу поговорить с одним человеком. Макс, а он всегда тут как тут, говорит, что знает, о ком речь, он видел через забор, как она сидела на манговом дереве… По-моему, я краснею, как помидор, а Макс говорит, что я могу с ней делать все что хочу! Белый всегда хозяин для черных! Вот придурок! Одним словом, сын американского шпиона!

Я поджидаю садовника и его дочь у ворот. И сразу спрашиваю ее, заглядывая в листок, написанный Джимом, как ее зовут. Она молчит и смотрит на отца. Я оборачиваюсь к нему и машу рукой, мол, идите, работайте! Он хмурится, но уходит. Может, Макс прав? И белый, действительно, хозяин черного?

Ее зовут Лоли, и ей четырнадцать. Меня она называет Ником, это потому что я – Николай, хотя мама зовет меня Кокой.

Мы играем с Лоли в футбол, она бьет по мячу лучше многих мальчишек! И когда она забивает мне мяч, она свистит так, как даже я не умею. Потом я веду ее в дом и показываю на моем компе Лаки. Вот мы с Лаки валяемся в снегу, вот Лаки валяется со мной на диване. Лоли хохочет и говорит быстро-быстро… И я понимаю, что ей очень нравится мой Лаки! И хотя я знаю по-португальски только то, что написал Джим, мы отлично понимаем друг друга. Я вот сразу понял, что у нее пять