Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

несовершенном мире, где страсти не дают уснуть, чем в абсолютно совершенном мире. В последнем вера как раз немыслима. Потому и учат, что вера упраздняется в вечности[41]. — Какое тогда счастье, что эта желанная гипотеза, это прекраснейшее пожелание критической теологии, является невозможным, поскольку даже самая совершенная реализация будет все-таки лишь аппроксимацией. И опять же, какое счастье для людей науки, что ошибка никоим образом не лежит на их совести! Даже если бы все ангелы объединились вместе, они смогли бы добиться только аппроксимации, потому что по отношению к историческому знанию аппроксимация является единственной достоверностью, — чего, однако же, слишком мало, чтобы построить на этом вечное блаженство.

А теперь я предположу противоположное: пускай противникам удалось доказать относительно Писания все то, чего они желали, и с такой достоверностью, что это превышает самое горячее пожелание самого разъяренного оппонента, — что тогда? Упразднил ли нападающий тем самым христианство? Никоим образом. Нанес ли он ущерб верующему? Никоим образом, ни насколечки. Получил ли он право на освобождение самого себя от ответственности за то, что он неверующий? Никоим образом. Потому что из того, что эти книги не принадлежат этим авторам, неаутентичны, не integri, не инспирированы (это все-таки не может быть опровергнуто, ибо является предметом веры), из этого как раз не следует, что этих писателей не было в действительности, и, прежде всего, не следует, что Христос не существовал в действительности. А посему верующий все еще волен принять это. одинаково волен, давайте будем иметь это в виду; если бы он принял это в силу некоего доказательства, он должен был бы оставить веру. Если дело и вправду когда-нибудь заходит так далеко, верующий всегда оказывается некоторым образом виновен в том, что он сам, желая доказательства, выступил инициатором всего этого и начал проигрывать победу прямо в руки неверию. Здесь есть один непростой узелочек, и я снова возвращаюсь назад к ученой теологии. Ради чего приводится доказательство? Вера в нем не нуждается, она даже должна рассматривать его как своего врага. И наоборот, когда верующий начинает стыдиться самого себя, когда он похож на влюбленную девушку, которая не удовлетворена любовью, но втайне стыдится возлюбленного и должна, следовательно, удостовериться, что он является чем-то исключительным, — итак, когда вера начинает утрачивать страсть, т. е. когда вера перестает быть верой, тогда доказательство становится необходимым для того, чтобы при неверии насладиться бюргерским уважением. До чего только доходят в этом пункте духовные ораторы в результате смешения категорий в своих риторических глупостях — об этом давайте не будем говорить. Тщеславие веры (современный суррогат — как могут верить те, кто друг от друга принимает почести, Ев. от Иоан. 5, 44), естественно, не хочет и не может выносить мученичество веры, и подлинное обращение веры является, возможно, на данный момент той речью, которую реже всего услышишь в Европе. Спекуляция поняла все, все, все! Духовный оратор все же немного сдержаннее; он признает, что еще не все понял, он признает, что еще стремится к этому (бедный малый, это смешение категорий!). «Если есть кто-то, кто понял все, — говорит он, — то я признаю (ах, он пристыжен и не замечает, что ему следовало бы пустить в ход иронию по отношению к другим), что я этого не понял, не могу всего доказать, и мы, маленькие люди (ах, он чувствует свою малость совершенно не на том месте), должны довольствоваться верой». (Бедная непризнанная высшая страсть: вера, ты должна довольствоваться таким защитником; бедный духовный сановник, ты совсем не знаешь, о чем идет речь! Бедный научный доходяга Петер Эриксен[42], у которого не получается правильно идти в ногу с наукой, но у которого есть вера — вера, превращающая рыбаков в апостолов, вера способная сдвигать горы, — если она есть у человека!)

Если дело рассматривается объективно, субъект не может относиться к решению со страстью, по крайнем мере бесконечно заинтересованным образом. Это самопротиворечиво и потому комично — быть бесконечно заинтересованным в том, что в своем максимуме всегда остается лишь аппроксимацией. Если же сюда примешивается страсть, то выходит зелотизм[43]. Поскольку для бесконечно заинтересованной страсти любая малость имеет бесконечную ценность [44]. Ошибка лежит не в бесконечно заинтересованной страсти, а в том, что ее предмет становится предметом аппроксимации.

Объективное рассмотрение, тем не менее, продолжает существовать из поколения в поколение именно благодаря тому, что индивидуумы (созерцатели) становятся все более и более объективными, все менее и менее бесконечно страстно заинтересованными. Если предположить, что на этом пути продолжали бы доказывать и искать доказательство для истины христианства, то в итоге обнаружилась бы примечательная вещь, что как раз в тот момент, когда с доказательством для истины христианства было бы покончено, последнее просто перестало бы существовать как нечто настоящее; оно стало бы в известной степени чем-то историческим, поскольку было бы чем-то прошедшим, чья истина, т. е. чья историческая истина, теперь обрела достоверность. Таким образом, могло бы исполниться обеспокоенное предсказание Луки (18, 8): «Но Сын Человеческий, придя, найдет ли веру на земле?».

Чем более объективным становится созерцатель, тем меньше строит он вечное блаженство, т. е. свое вечное блаженство, на своем отношении к объективному рассмотрению, — потому что разговор о вечном блаженстве может идти только для пребывающей в страсти бесконечно заинтересованной субъективности. В таком случае созерцатель (будь то ученый-исследователь или же отлынивающий член общины), подходя к границе жизни, объективно понимает себя в следующей прощальной речи: когда я был молод, вызывали сомнение такие-то и такие-то книги, ныне их верность доказана; правда, в последнее время снова усомнились в некоторых книгах, в которых раньше никогда не сомневались. Но, определенно, еще придет ученый и т. д.

Скромная, объективная субъективность с заслуживающим аплодисментов героизмом держится снаружи; она готова услужить, если речь идет о том, чтобы принять истину, коль скоро таковую добыли. И все-таки цель, к которой стремятся, далека (бесспорно, потому что аппроксимация может продолжаться сколь угодно долго), и пока растет трава, созерцатель умирает, спокойно, ибо он был объективным. О ты, недаром превозносимая объективность, ты способна на все; даже самый верующий человек не был так уверен в своем вечном блаженстве, и прежде всего не был так уверен, что не потеряет его, как уверен в этом объективный человек! Разве что подобная объективность и скромность оказываются не на том месте, оказываются нехристианскими. Вступить таким вот образом в истину христианства и в самом деле было бы чем-то подозрительным. Христианство — это дух, дух — это внутренность, внутренность — это субъективность, субъективность по своей сути — это страсть, субъективность в своем максимуме — страсть,